Монохромная радуга

      Сокджин не сказать, что смущается или в таком роде. Нет. Он чуть-чуть так кайфует от всего этого, может, секунд пятнадцать за весь гребаный день, а в остальном совсем немного страдает. Хотя и патологическим диагнозом через все счастливое лицо стоит приговор «Ким Сокджин – депрессий не бывает». Но у него, блять, случается потрепанность головного механизма, гайка за гайку зашла и все. Взрыв, капитуляция и таки случается прогрессирующая депрессия. Хотя не верит даже всегда верующий Намджун, а Юнги только подозрительно щурит глаза в две щелки, чувствуя во всех этих сокджиновых мученических страданиях явный подъеб.       Пятнадцать секунд из десяти часов – это на самом деле нещадно мало. Просто, когда Сокджин наклоняется проверить начирканное за отведенное время, Чимин всегда задерживает дыхание и норовит фалангой потной пройтись по щеке своего сонбэ. Просто смотрит он как девочка-фанатка на своего кумира, янтарными глазами с тягучей сладостью на самом дне, и однажды он все-таки ткнул пальцем сосредоточенному на прочтении работы Сокджину прямо в щечку. Смутился Чимин тоже как девчонка, но его с готовностью потрепали по уложенным волосам и покуксили за полные щечки в ответ.       Пятнадцать секунд. Потому что они, блять, хреновые друзья.       Сокджин все слишком хорошо понимает. Эти вздохи-ахи, задержавшиеся объятья в неподходящие моменты и по радужке у Чимина читается в открытую о том, что его, Сокджина, слишком отчаянно любят. Самое смешное, что он вляпался в то же дерьмо с того момента, когда Чимин к нему в кафе подсел. Улыбнулся так виновато-плаксиво, чтобы понять сразу можно было, что кофе он тут пьет впервые и только потому, что тут его часто пьет Сокджин. И Сокджин с готовностью подкинул свое сердце на полыхающее пламя костра инквизиции. Ему даже не жалко – пусть коптится еще потом на углях до полной готовности.       А на остальное время дня все с тем же Чимином, сквозь улыбки и комфортное тепло, у Сокджина включена радиостанция надоедливых страданий и вымученная депрессия тает на дне кружки с остывшим кофе около трех часов ночи. И вставать ему завтра в шесть, на учебу, а после еще курировать работу.       Бессонница на нервной почве. Или отдаленно похожее.       В последнее время ему не помогают ни три пакетика с красным женьшенем, ни эспрессо, ни даже всегда готовый выслушать Юнги. Просто Сокджин влип по самые гланды и теперь ужасно боится, что не то. Если Чимин тянет к нему ладони с собственным хрупким сердцем, он их упорно игнорирует, обнимается только сильнее, а за это начинает по-тихому себя ненавидеть. Чувство навешенного ярлыка скотины и трупной бирки на большом пальце с датой смерти ровно в тот момент, когда Чимин ему в той кафешке улыбнулся.       Когда они смотрят драму на кассете, потому что ведь так романтичнее, чем на ноутбуке, Чимин облепляет его несдираемой жвачкой с клубничным вкусом, головой на плече, а когда Сокджин в оверсайз домашней футболке – щекой к голой коже около ключицы. Его дерет, изрывает, прожигает легкие почти выкуренным бычком и сильно так давит на горло.       Кроит распарывателем. Это, по-честному, больно очень.       Потому что Чимин хочет каких-то конкретных действий или хотя бы слабого неуверенного знака, что счастливое «друзья» в ответ было лишь для виду. Будто все до являлось лишь пылью в глаза, а теперь можно и по серьезному наконец прозреть. Но Сокджин сидит истуканом и вилкой себя изнутри поедает. Получается вкусно и очень легко, как воздушный йогурт с кровью на завтрак-обед-ужин. У него ведь депрессия и клеймо ссыкла на пожизненной основе, которое он пытается искупить дохрена уже не влезающей никуда заботой о своем милом тонсене-друге: притащить собственноручно сготовленное бенто в обед; ночами корректировать работу Чимина и зависать с ним в библиотеке, пытаясь отточить и так до боли заостренное. Греть доверчиво врученное сердце у себя в руках, но к собственному не подпускать ни на шаг за месяц.       Просто у Сокджина было девятнадцать неудач до, а на двадцатой придется купить гребаный ингалятор. И Сокджин херовый друг, но замечательный ссыкун.       - До встречи завтра, хен, - говорит Чимин, натягивая зимние ботинки после очередного киносеанса у Сокджина дома.       Сокджину бы хотелось без встреч больше вообще. Ни завтра, ни через месяц, ни через десять лет.       Может, купить билет в Антарктиду и кочевать там по итогу в одиночестве с пингвинами, а потом вмерзнуть в дрейфующую льдину и так картинно-драматично сдохнуть. С пингвинами и пустым сердцем. Сокджину бы хотелось, правда. Нет, серьезно. Махнуть рукой, сказать «к черту, я волк-одиночка», не влюбляться больше никогда и забить к херам на все это высокопарное предназначение. Жить счастливо вот так.       Но Сокджин подсел на Чимина. А Чимин – на Сокджина. И вроде бы просто все как дважды два, только впервые за всю свою жизнь отчетливо думается, что Юнги, может, и прав был в своем убеждении – хуйня это, а не система соулмейтов.       - Пока, Чимини, - улыбается так красиво, натянуто, - иди осторожно.       Девятнадцать раз он думал, что нашел свою половинку, но со свистом по итогу пролетал, а теперь, когда нашел, кажется, по-настоящему – боится и давит депрессию, самопожирание и бессонницу.       Нет. Не кажется. Потому что Чимина он нашел навсегда. А если не навсегда, то деньги на билет без дороги обратно в Антарктиду у него всегда найдутся.       Сокджин правда собирался заварить себе кофе, залезть перед телевизором и написать бессмысленное, но очень нужное «добрался?». Честно. Но за спиной слышатся быстрые шаги, легкий стук в дверь. Чимин на пороге, ушедший три минуты назад, очень серьезно въедается в глаза.       - Знаешь, - он проталкивается в квартиру, скидывает обувь, – знаешь, хен. Ты мне нравишься.       У Сокджина взгляд идет на расфокусировку. Непонятная волна в груди, словно сель, тащится с камнями и вязкой грязью прямо вверх, к горлу. Хочется переспросить по-глупому, будто не расслышал, или завалиться на колени, носом в мешковатый свитер Чимина. Сокджин предприимчиво остается на месте, хлопая глазами и немой рыбой открывая рот в порыве выдавить «я тоже». Чимин улыбается осторожно и подходит к Киму. Сантиметров пять между носами и семь между губами.       - Я тебя люблю. Очень, - Чимин переводит дыхание судорожно, прямо по коже Сокджину, сжимая побелевшими пальцами край вязанного свитера. – Это все глупо, я знаю, правда знаю. Но по-другому не могу, хен. Ты мне нужен, - и голос, сука, все-таки на последнем срывается.       Влажный взгляд стремительно падает к губам хена и возвращается вверх, чтобы опять смертельное глаза в глаза. Сокджину припекает тут же, он готов всю челюсть отдать на то, что мысли у них с Чимином позорно схожие, клонированные. Перед тем, как упасть на самое дно, столкнувшись губами, Сокджин выжимает из себя нужное им обоим:       - Я тебя хочу себе навсегда, - как в полном бреду. Сумасшедшие, безумные и помешавшиеся. – Навсегда и всего.       Чимин толкает аккуратно Сокджина на мягкое кресло и тут же перекидывает ногу, забираясь на него. Чтобы без шансов больше сбежать, вот так, сразу. Чтобы потонуть вместе и навсегда, потому что, блять, Чимину надо. Здесь и сейчас.       - Можно? – шепотом, а руки горячие уже лезут под футболку.       - Боишься? – потому что Сокджин очень.       - Нет.       Нет. Ему сказали «навсегда». У Чимина это отлично сочетается в голове с двойной могилой в старости и счастливо прожитой жизнью до.       Он целует долго. Раскрывается в жадных касаниях весь, на кончике языка проталкивая до чужого сердца миллиарды клятв и собственническое «мое» без легального подтверждения. Кусая, засасывая влажно и совсем не пошло, так органически правильно до самых слез, чтобы доказать нещадное на словах «навсегда» и обратить в жизнь.       Предатели легкие превращаются в пустыню, еще секунда и кислородное голодание. Чимин отстраняется, и ему по щеке обрывистое загнанное дыхание. Чуточку вымученное. Чуточку тяжелое. Еще чуточку тут же хочется лечь под поезд.       Сокджину невмоготу. Прислониться бы к стене лбом и реветь на всю квартиру белугой от того, что как же на самом деле невыносимо. До дикости хочется вжать в ребра маленького Чимина и пригвоздить таким образом намертво, Но Сокджин молчит, потому что гребаный хуесос и ссыкло. Молчит. А на его отчаянье в ответ могильная тишина и раскаянье, граничащее с весомыми мыслями о суициде, во взгляде напротив. Ему жаль. Так искренне, что сердце делает внеплановую остановочку с явным намереньем навсегда.       По щекам собственным кривые дорожки на все вопросы и немой диалог.       «Двадцатый» – «Пятнадцатый»       Только выцеловав каждый шип на чужом ошейнике, Чимин позволяет себе громко разрыдаться, уткнувшись лицом в дрожащие ладони.       - Я тебя никуда не отпущу, - говорит он, захлебываясь рыданиями, Сокджину. Потому что если отпустит, то только со своим сердцем и оставшимися десятью поцелуями. До самой смерти.       Пульс у Сокджина уже ровной полоской без единого колебания.