Монохромная радуга

      Пахнет прожженным ладаном, привезенной прямиком с французских полей лиловой лавандой и сладкой малиной от вязкой смазки. Еще немного - сексом. А смазка реально вкусная, Чонгук попробовал с чужих пальцев с ненормальной готовностью засасывая тонкие фаланги губами.       Под двумя уже обнаженными телами прогнулась привычная кровать с противными шелковыми простынями, которые Чонгук на самом деле ненавидел. Вечно холодные и скользкие – мерзость. Но с Юнги все кажется неимоверной сладостью и ему просто похер на простыни и кровать в целом. Хоть на ковре, на голом полу пусть, у стены выкрашенной – лишь бы Юнги взял то, что маленький воробушек Чонгук ему неосторожно отдавал. Всего себя, например.       Сильные холодные руки пережимают по запястьям, а бедра настойчиво подаются вперед, предельно глубоко проникая внутрь все еще тесного парня. Хотя шлюхи и должны быть бездонным тоннелем, но этой, блять, шестнадцать лет. Не смешно - неправильно.       Чонгук кусает покрасневшие губы, приятно бархатистым голосом выстанывает его имя. Ужасно. Неправильно, просто неправильно. Юнги прорывается в чужое тело, заполняя так идеально, так прекрасно – до застывших слез в глазах Чонгука. Рваные движения до заломанных бровей, руки мечутся в попытке освободиться и удержаться в сознании, за что-нибудь схватиться. Держат их крепко, будут синяки, а краснота уже. Юнги трахает как в последний раз, а Чонгук отдается как перед смертью.       Член интенсивно входил, смазка с запахом малины хлюпала, и соприкасающаяся кожа пошло шлепалась, но все звуки терялись в громких стонах Чонгука и низких, рычащих, Юнги. Получалось без лишних пафосных слов, хотя хотелось, чтобы прорвало Ниагарским водопадом прямо в лицо. Сказать что-нибудь ужасно пошлое и клишированное, прямиком вытащенное из порно. Важное, например.       - Господи.. – и Чонгук запоздало понимает, что сквозь стоны с губ слетают бессвязные слова, а пальцы остервенело впились в чужие плечи. За такие своевольности его могут избить и урезать жалование, но в ушах бьет и сердце переклинивает слишком сильно, чтобы вообще думать.       Передышек у них не было. Один к одному – боль грубых толчков и, разливающееся медовой патокой после, наслаждение. Весь Чонгук будто создан под Юнги: растягивается, извивается и громко мычит стонами из самой груди. Ему бы очень хотелось верить, и Чонгук даже да, позволяет чему-то такому прокрасться зараженным вирусом по венам с кровью к работающим извилинам.       Чонгук кончает с его легким именем на в кровь обкусанных губах. Звучит слишком в эйфорию для их реальности. Это называется конечной остановкой. Потерей рассудка или безответной влюбленностью.       Было бы странно выдать что-то клишированное, из дорам. «Хен, я тебя на самом деле и по серьезному..» - звучит настолько неубедительно, что Чонгук бы себя сам за такое разве что послал в давно знакомую прерогативу. Просто он мальчишка совсем и в разнообразных способах минета разбирается в тысячу раз лучше, чем в собственной влюбленности.       Он не знал, что надо делать. Пригласить на свидание, за ручки подержаться в прогулке по парку, на крыше под звездами выдавить осипшее горячее «люблю». Это не из их оперы. С уверенностью на сраных 99,9% его пошлют далеко и надолго с такими предложениями, поэтому вроде как надо осторожно, каким-нибудь окольными подступными путями. По крайней мере не танком и напролом, заручившись ноль одним процентом удачи.       Только Чонгуку, блять, шестнадцать лет. У него пубертат. У него первая настоящая влюбленность.       Мокрым боком к боку Юнги он придвигается осторожно, с боязнью больного пинка в район груди с незаживающей гематомой. Срастаясь кожей через эфемерное невидимое соприкосновение потных тел. Хочется до скрежета по зубам сплестись пальцами, вжаться сильнее, зарыться носом в ямку между выпирающими ключицами и признаться. Или не признаться, а острой ключицей себе по горлу резануть.       Приподнимаясь на локте, долго смотрит на бегающие глаза сквозь закрытые веки не спящего Юнги. Цепкий взгляд скользит по алебастровой коже, по шее с черными терновыми лозами, сплошь покрытыми шипами, а рука уже непроизвольно тянется – осторожное касание как удар в 220 вольт. Плавит окончательно.       - Убери, - глухой приказ, острый и ядовитый. Немного уставший и даже не слишком обидно задевает.       Может потому, что Чонгук не собирается его выполнять и излишне маниакально сосредоточен, чтобы уловить чисто фибрально саму невозможность ослушаться такого тона. Он не успевает подумать, когда нависает и быстрым легким касанием прислоняется губами к губам, пытаясь понять, как же правильно это сделать, если чужие ни капельки не раскрываются. Он ведь даже никогда не целовался. Эй?       Поцелуй получается излишне целомудренным для шлюхи и его ебыря, Чонгук настойчивый и давит, старается как отличник на экзамене. А Юнги отталкивает. Грубо и слишком сильно, злобной псиной и бешенным шакалом, а по глазам злость до самого мяса сдирает вместе с кожей, выворачивая наружу лишь поломанные кости. Можно было бы назвать искусством.       Вытирает губы до белого оттенка и покраснений вокруг, пытаясь перебороть желание сплюнуть на дорогой ворсистый ковер. Чонгук мог бы сказать спасибо, что не ему в испуганную рожу. Но не сказал.       - Мерзость блять, - Чонгук видит, как на молочной коже маленькие розы распускаются вместо колючих шипов, а на его собственной шее появляется палисад – чувствует. – Шлюха шестнадцатилетняя, серьезно?! Нахуй.       Чонгук рыдает в голос и падает с кровати, запутавшись в ебаных ненавистных шелковых простынях, когда Юнги через пуговицу натягивает на себя рубашку. Он цепляется за ногу и умоляет.       - Пожалуйста, Юнги, - выдыхается до жути отчаянно, сквозь детские рыдания. - Пожалуйста, не оставляй меня. Юнги, Юнги, Юнги.       Ответом на все слезливые просьбы служит одна быстро хлопнувшая дверь.       В висках стучит что-то похожее на «ты обещал, что не бросишь меня». Юнги никогда не обещал, но Чонгук за месяц успел во что-то такое поверить.       Следующие три недели он не замечал, что живет или хотя бы существует. Ел ли он вообще, работал и спал по ночам. Забыл, как дышать, а двигатель тарахтящий подпитывала боль от раскрывшийся грудной гематомы. Его били за плохую работу, отчитывали и оставляли без большей половины заработанной суммы. Было не больно, но очень хотелось, чтобы да.       Все, что Чонгук делал – это заваливался к себе на кровать и рыдал навзрыд. Скорее от того, что на шее теперь у него цветут розы вместо привычной черной полосы. Просто ломало изнутри, выжигало раскаленным металлом по коже и долбило в грудь, а он кричал, затыкая рот, и плакал-плакал-плакал. Жить с каждым утром не хотелось все больше, но он до сих пор продолжает. И в какой-то момент даже попытался смириться. Только не получилось.       Чонгуку хотелось отмотать на быстрой перемотке к «до» - немного до того, как Мин Юнги заявился к Мadame A. Потому что на нем не висела табличка с большими черными буквами «Привет, я Мин Юнги, твой истинный, который тебя ненавидит». Ну, может и не ненавидит, Чонгук склонялся к тому, что Юнги несколько параллельно. По-тихому так чхать – забыл. Ненависть для него слишком сильное чувство.       Болит только неимоверно. Чонгук привык. Чонгуку не то чтобы похер, но где-то около того. Ноющая боль как доказательство жизни, а горячие слезы и глубокая к себе жалость за новый ее смысл. У него даже нет номера телефона, чтобы завались дохуиллиардом сообщений с жалкими «вернись» и на подобие по накатной. Примерно весь список того, что пишут таким, как Юнги, такие, как Чонгук.       За окнами эти последние три недели мерзопакостно и холодно. Через жалкую еще одну случится Рождество. Смотря на погоду, Чонгук ненавидит свою жизнь чуточку меньше, ибо будь там солнце или счастливые люди, он бы повесился хоть на клочке туалетной бумаги. Рождественское чудо, блять.       Просто Чонгук проебался.       Мимо счастливой остановки на радужном автобусе, в который его за ручку завела судьба и гребаная кривая линия на ладони. Юнги, мудила, мог бы сесть вместе с ним на одно сидение. У Чонгука вместо - тонкая веревка в три оборота по шее, пробитая насквозь грудина и полное осознание того, что Юнги не мог бы. Юнги уже больше никогда ничего по отношению к Чонгуку не сможет. Потому что Чонгуку хватило дури, помутненного сознания и сквозившего со всех щелей отчаянья наклониться к расслабленному лицу и легко коснуться. Рукой, губами, сердцем.       Просто достаточно стало одного жалкого месяца, чтобы Чонгук из князей свалился вновь в самую грязь. Неосторожно, секунда-другая и от мальчика с наивностью по Тихий океан и достаточно крепкими тросами самообладания осталось лишь посеревшее пепелище. Чонгук очень жалеет, что у него вообще есть сердце. Что он не какая-то черствая мразь с обледеневшим камнем в груди, как Юнги, а разварившийся в сопли смертник. Да к черту, на самом деле.       Юнги набирает Сокджина. Спустя, может, пять дней. Он не считал. Просто в данный момент пришло время вызвать сокджинову скорую помощь и вывалить скопившееся дерьмо. Даже если у Сокджина там своя драма, с которой он в последнее время их не слишком знакомит, он все равно усаживается рядом в баре с пол часа после экстренного «СОС».       У Юнги всегда такое четкое понимание, с того самого дня, как отец притащил его в чужой дом, поставил нос к носу с мальчишкой в розовом комбинезоне и сказал «вот, теперь вы друзья», что Сокджин и есть на самом деле святая мать Тереза и Дева Мария в одном флаконе. Почему-то слова отца сработали на раз-два и, кажется, на всю жизнь.       - У меня все плохо, - Сокджин такой же разбитый напротив, говорит тихо, - очень плохо.       В баре слишком чисто, слишком просторно и слишком давит полутьма. Фоном звучит ненавязчивая мелодия, полно картин в массивных рамах и стоит бамбук у самого туалета. Юнги ужасно неудобный диван, шум инструментов раздражает, а за соседним столиком счастливая компания откровенно бесит.       - Блять, я смотрю у тебя тотальный пиздец, - от правильного Сокджина услышать маты не комильфо и заставляет Юнги напрячь булки, только ему тыкают кривульками в шею. – Лучше моего.       У Юнги и вправду лучше. Выкладывает он все это тусклому Сокджину прямо на блюдечке, на готово. Намджун бы не понял, а Сокджин только грустит по глазам в тысячу раз сильнее и запивает каждое предложение сиплым голосом новой порцией алкоголя.       - Оно тебе надо? То есть… Юнги. Ты уверен?       Интуиция говорит Юнги, что не надо. Мозг орет сиреной то же самое, даже сердце так неохотно вроде качается в знаке утверждения. Ведь ничем хорошим это не кончится. Только Юнги на все презрительно фыркает в ответ, что капец поздно.       - Нет. Оно мне не надо, и я ни в чем не уверен.       Сокджин добрый ужасно, правильный, и с ним всегда чувствуется, будто он старший брат, а ты младший, и у вас там семейная идиллия. Юнги наплывами завидует Тэхену. Улыбается он тоже по-родному, кладет теплую ладонь на плечо и жжет через ткань чертовой поддержкой, которую Юнги губкой впитывает. Драматично немного. Или немного много, через край с прорывом плотины к хуям.       - Ну, тогда стоит хотя бы извиниться, - по глазам у Сокджина такая усталость, что еще немного и кончится это все выходом не обычно в дверь, а в открытое окно с двадцатого этажа.       Потому что Сокджин достает неловким движением маленькую финтифлюшку из внутреннего кармана, отворачивается и с характерным звуком вдыхает. У Юнги случается разрывной инфаркт. Потому что в руках у Сокджина ингалятор, который тот быстро прячет, а в глазах суицидальное отчаяние.       - Я тебя даже немного ненавижу. Люблю, скотина, но ненавижу за все те года, когда ты был прав. Или я был прав, а, Юнги? – смеется Сокджин натужно, но тепло. С кровью. – Мы с тобой поменялись мечтами. Сссукааа.       Внутри давит и сквозит декабрьским холодом, ему, по-честному, до жути жалко, что ли. Сокджина жалко, немножко себя, немножко Чонгука.       Ровно семь дней до Рождества. Юнги пришел. Стоит у двери, порывается зайти неимоверными потугами и все-таки заходит. У Чонгука очень заебанное лицо, поклон в три четверти складочкой, а в глазах так глухо, что Юнги пытается сказать хотя бы что-то.       Глаза в глаза. По венам кровь с примесью клофелина, в груди кладбище, глаза предательски жжет на грани с тем, чтобы вывернуть себе шею. Тишина набатом в голове, и, блять, надо обязательно хоть что-нибудь сказать.       - Мне казалось, ты ушел...       Чонгуку хотелось бы грубо, со всей яростью, поднимающейся магмой из спящего Везувия. Хотелось бы ударом по бледной роже, чтобы разбить нос и костяшки себе в кровь. Но получается у него как всегда отчаянно, выдыхается почти плаксиво. Ножом по наждачке.       Молчание. На отчаяние рвущееся, у Юнги в ответ лишь по глазам черным космос, а из слов звенящая пустота. Чонгуку вроде бы уже окончательно разбили сердце еще недели три назад. У Юнги с кровью по телу разносится последний выбор перед смертью, а Чонгук просто и так мертв.       - С этим в одиночестве долго не живут, - скрипучим голосом прорезает тишину, а пальцы обводят по шее черные сплетения противных цветов. – Вот и я сдохну. Знаю точно. Не сразу, но сдохну. Давай просто сразу разберемся: я без тебя не смогу дальше, и за это я тебя ненавижу, потому что ты это начал.       Юнги делает несколько шагов вперед. Чонгук отскакивает к стене одним, бьется головой и дышит загнанно. Несколько секунд за вечность и его, наконец, по-бабски так прорывает. Чонгук начинает орать сипло, но под конец голос ультразвуком скачет от стен, а лицо красное и зареванное. Детское немного. Просто «как ты мог бросить меня!?» и неразборчивые крики о том, что Юнги пустил корни в его сердце, а потом выдрал нахуй и поломал Чонгука как игрушку, выбросил.       Толкает себя об стену и руку Юнги в сторону, ревет. Ломает так, как не ломало за всю короткую жизнь. Ломает всеми неделями глухой тоски и хлопнувшей дверью перед самым носом. Но в неуверенных объятьях он задыхается уже точно навсегда.