Монохромная радуга

      Четыре часа походов по магазинам и в подарок выбраны сопливые парные кольца, плюшевая игрушка и пачка импортных конфет. Если бы Чимин только попросил, он мог бы подарить ему спорт кар или безлимит на шмотки в брендовом магазине, но Сокджину кажется, что вся эта херня с богатством и бабками Чимина не особо колышет. В последнее время Чимина колышет только далекий Сокджин. И они вроде вместе, за ручки держатся по университетским коридорам, все так же заседают у кого-нибудь дома с киношкой и жаркими объятьями, но. Но, блять, вообще не катит.       Чимин на подсознательном уровне последнюю неделю перед Рождеством чувствует, что что-то не так. Вот все вроде и нормально, но у Сокджина взгляд далекий и вечно свитера по самый подбородок. Заглядывает доверительно снизу-вверх, лезет остервенело и с каждым таким напором будто молотком отбивным, что что-что не так. Не бывает все так сразу хорошо после улегшегося пиздеца. И Сокджин, сам того не зная, подтверждает все опасения маленького Чимина, смотря с осторожностью и делая все будто машинально. Будто Чимин его принуждает обниматься, сцеплять руки в замок и встречаться.       Ощущение такое, что Сокджин при первой подвернувшейся возможности отсалютует напоследок и сбежит, или даже не будет дожидаться подвернувшейся возможности – просто так его оставит. Но Сокджин нет. У него всего лишь демоны грызутся и совесть по легким бьет. И все намного хуже, чем у раздобревшего Юнги, но Сокджин не спешит делиться ни с кем вообще.       Просто Чимин вписался в его жизнь так органично-правильно, подружился со всеми: Юнги ему улыбался подозрительно приветливо; Намджун аккуратно жал маленькую ладошку под пристальным взглядом Кима, чтобы там по неосторожности не вывернул ее в обратную сторону; Хосок светился искристо и делился с ним половиной торта, ведь его в последнее время все откармливают. Даже младший братик Тэхен в Чимина влюбился. Они там за последнее время чуть ли не бэст френд стали. А Сокджин с ингалятором один раз отошел подышать, его на лестничной клетке зажали и уверенно так, без тени сомнения в напористом взгляде «я тебе помогу».       Сокджину бы хотелось соврать о том, что его насильно, он вырывался, только, блять, нет. Он с тысячу раз спросил «ты уверен?» и только после тысяча первого сам позволил.       Чимин ходил тенью рядом. Обнимался тепло, комфортился на размашистых плечах, иногда порывался что-то сказать, но так и не говорил. Заваливал сообщениями в катоке, а Сокджин усердно курицей-наседкой выжидал бури. Потому что когда-нибудь она грянет, и ему придется застрелить себя в тире. И все капец в последнее время неловко выходило.       Смерть органично приходится на субботу двадцать восьмого числа.       Весь Сокджин один напряженный нерв, утопает в своей футболке заюлозанной, цедит какао у открытого окна, пока не раздается непростительно громкий звонок в дверь, а за ней оказывается грустное замученное лицо, еще больше вытянувшееся и даже немного более здоровое. С цветом наливающегося яблока, а не разлагающегося трупа, каким Хосок был до всего этого. Сокджин затаскивает неуверенного Хосока в квартиру, хлопает окном и ставит чайник.       - Ненавижу Рождество, - сипит отогревающийся после морозильника на улице Чон, подсовывая коленки под подбородок.       Сокджин наливает кружку какао, монотонно ставит ее напротив своей. Садится.       Стоило подождать бы погоды у моря, но море конкретно далеко, а Хосок со своими проблемами конкретно рядом. Чисто на автомате щелкает переключатель, когда Ким Сокджин сквозь яркий белесый свет и мерцающие блестки трансформируется в мать Терезу. Но Хосок смотрит заебано, отпивает, громко хлюпнув, и мотает головой из стороны в сторону.       - Не, хен, у меня все ок, - взгляд проницательный, но, если бы Сокджин поддавался. Ха. Да ни разу. – Вообще, я за советом… Рождество ненавижу, только типа подарок все равно надо. Подсобишь?       В дверь звонок. Сокджин расслабившийся, улыбающийся по-глупому такому же глупому Хосоку щелкает замком, а на пороге злющий Чимин с мокрыми щеками от растаявших на них снежинок.       Пальцы влажные и дрожат, не попадают по носику заложки. Сокджин с трудом дышит, а сердце в грудной клетке колошматит что есть силы, пробивает ребра к чертям с каждым ударом. Он промерз от одного продирающего взгляда до нервной дрожи и ледяного пота по лопаткам.       Его ноги трясутся как во время шторма на захудалой яхте, когда Чимин скидывает пальто, а то неаккуратно падает на пол, звякая металлической застежкой. Знаете, похоже на смертельный гон. Чимин скидывает следом и ботинки, проходит дальше, Сокджин послушно плетется за ним.       Может, Чимин не обратил внимания на куртенку чужую и аккуратно в уголок забившиеся потрепанные жизнью и напрочь мокрые кеды. Просто, остановившись посреди комнаты, у него, сука, такая печаль на лице, что Сокджин сразу готов в окно вышагнуть. Окна у него в квартире большие, красивые, подоконники низкие и не надо на них лезть медведем. На шестнадцатом этаже. Получится насмерть кровавым пятном по белому снегу. Сказочно и подходящий день для самоубийства ведь. Но взгляд Чимина гвоздит к полу намертво. Не сегодня или, по крайней мере, не сейчас.       - Если ты меня бросишь, то я брошусь в окно, - начинает Чимин, но руки у него трясутся как в глубоком Паркинсоне, лицо непробиваемое. Только губы мнутся. – Я серьезно говорю.       Сокджин смотрит на него. Ему нужно что-то сказать в свое оправдание, на взгляд к голой шее и балахонной футболке с блестящей надписью «love as in the last time». Или не нужно, потому что Чимин скажет все за них и разом. У него на кухне через коридор остывает сладкое какао и Хосок ждет какой-то помощи, но Сокджин кусает губы и пялится.       Когда все успело настолько пойти по пизде в твоей жизни, Сокджин?       - Почему?.. Зачем?! – такого яростного лица у Чимина он не видел ни разу, а голос ползет вверх и срывается в преддвериях рвущихся наружу рыданий. – Только попробуй мне сказать, что ты влюбился, потому что я тебя ударю. Только попробуй вообще начать оправдываться, ясно?! Молчи! Рот свой закрой.       Хосока вроде оставили на кухне и благополучно забыли о его существовании. Он сидит, сложив руки на столе, глядит в пустую чашку от выпитого какао и слушает крики из комнаты через коридор. Сейчас дико хотелось уйти, неловко вообще как-то. Или остаться погреть уши, но это не вариант. Он ведь вообще не из любопытных.       Слышится грохот. Хосок подпрыгивает, бежит на звук. В комнате оказывается злющий, бешенный Чимин и поднимающийся с пола Сокджин, держащийся кривыми пальцами за разбитую губу. На него смотрят сразу оба и в голове вопрос такой навязчивый: блять, а что мне делать?       - Это он, да?! – Чимин предприимчиво бросается на Хосока испуганного, смотрит на его цветы по шее, затем на Сокджина волком. – С ним у тебя теперь ебанное долго и счастливо, да?!       Сокджин пытается схватиться за Чимина, но тот шипит бешеным котом и орет дальше. По ощущениям, что сойдет сейчас с ума.       - Оставь его в покое, - Сокджин тащится за вылетевшим из квартиры Чимином, шарахает дверью, а та почти с петель.       Хосок тупо пялится на закрывшуюся входную, сжимает-разжимает кулаки и понимает, насколько же он не вовремя. Нужно было натянуть кеды мокрые, застегнуть по горло осеннюю ветровку и уйти, но Хосок возвращается на кухню, ждать Сокджина с Чимином, но скорее – Сокджина в содружестве со смертью. Так кажется правильнее.       Продрогший, в вымокших тапках с облезшим помпоном и точно таких же пижамных штанах, заебанный и по ощущениям труп, Сокджин возвращается, шарахая дверью не хуже прежнего. Как и предполагал Хосок – один. Проходит на кухню, шлепая мокрыми босыми ногами по паркету, тупо смотрит сквозь.       - Прости.       Хрипло, осипше и пусто. На Сокджина не похоже, но так. Брякает секундой шкафчиками, достает две рюмки и плещет в них соджу. Какао остывший в мойку дрожащими руками, а греться под градусы. Секундой смотрит испытывающее на Хосока, тому вроде как все еще семнадцать лет и у него была зависимость. Наркотическая, но какой хуй, если они все одинаковые.       - Тебе одну.       Хосок закусывает печеньем из вазочки. Сокджин закусывает второй полной тут же. Вроде бы надо поплакать, покричать, поматерить себя и сдохнуть от самоненависти, но не проходит и часа, как Сокджин оказывается в полнейшие пьяные сопли. Хосок доводит его до дивана в гостиной, укладывает заботливо хена под клетчатый маленькими ромбиками плед и уходит с мыслью о том, что Сокджин заснет. По крайней мере, ему очень хотелось верить в святую мысль, что все будет окей, а то, что хен за все застолье не произнес ничего внятного, помимо идей для подарка – это так, со сном сойдет.       Только Сокджин крыса и под захлопнувшуюся дверь скидывает плед, бухим комаром собирает все углы на пути к телефону. Находит. И пишет, только глаза плывут, по клавишам жирные пальцы с пробивной дрожью не попадают, но строчит он знатно. Выходит жалко, со слезами и опечатками, на овердохуя сообщений и было бы еще столько же, если «вы не можете отправлять сообщения этому пользователю».       Черный список от Чимина и черный список на всю оставшуюся жизнь.       Со слезами на полу с подогревом выливаются жалкие остатки, что Сокджин всего лишь хотел по нормальному жить. Только вот так совсем немного, а получилось после этого не жить, а умереть.       На следующий день к восьми приползает Тэхен, но у Сокджина на опухшей морде о том, что все равно все нормально, а на словах вообще, что он справится и лучше ему сейчас посидеть в одиночестве. Хорошо? Тэхену не очень, но он уходит. Звонит Юнги. Сокджин давится подгоревшей яичницей и ставит на беззвучное. К десяти он уже оказывается в продуваемом со всех сторон подъезде прохерившего дома, в котором Чимин снимает однушку. Долбится в дверь, пока не слышит шуршание и голос, будто лязгом ножа по ребрам.       - Если ты продолжишь, я вызову полицию, - и, чуть помедлив, чтобы окончательно догнать, - я не шучу.       Сокджин знает точно, что с таким голосом Чимин вообще ни разу не шутит, поэтому приваливается к стене с ободранной краской, съезжает вниз, собирая штукатурку на своем дорогом драповом пальто, и плюхается на холодный камень. Ноги в стороны, головой на мозги отморозить прямо к стене, а горло у него уже с утра драло.       Он даже не пытается этим что-то добиться или что-то Чимину в квартире за дверью сказать. Это даже не акция в пользу Ким Сокджина с просьбой выслушать. Просто он купил парные кольца, мягкую игрушку и коробку конфет. Просто он даже и не знает, что дальше делать.       Жить без Чимина не особо хочется. Жить в реальности, где Чимин не его – а смысл вообще? Раньше было проще в несколько тысяч раз. Как теперь – не понятно. Два месяца назад он загонялся каменными непоколебимыми убеждениями, что лучше своего соулмейта в мире никогда не найти, так что он будет принцесской ждать и верить слепо, что принц на горизонте обязательно появится. Шипел на Юнги, проповеди читал. А теперь вот так получилось. Соулмейта он нашел, только нужен ему Чимин.       Сокджину хочется заорать до срыва голоса от ебаной беспомощности.       Он открывает глаза, когда по лестничной клетке спускается пара. Выдыхает медленно на их непонимающие взгляды. Все люди вокруг такие обычные, да просто все вокруг обычное, как всегда, а жить в этом сил нет. Надо же, а ведь он даже не подозревал, в каком дерьме на самом деле. Потонул, захлебнулся и финит а-ля комедия. Кончено, догнались.       Он отморозил себе яйца, жопу и ляжки. Можно было бы найти на крайний случай картонку, но Сокджину настолько насрать. Может, стоит сходить в магазин, спиздить там бутылки три соджу или покрепче чего, так как деньги он с собой не захватил. Его потом закроют в обезьяннике на недельку плюсом за плохое поведение, потому что Сокджину хочется начистить морду кому-нибудь. Преимущественно себе, но в остальном пойдут и неповинные полицейские. А может, стоит просто трупом скатиться по пыльным ступенькам вниз, свернуть себе шею так раза три к хуям и нормально.       - На самом деле, мне звонил Намджун, - Сокджин теряется вдруг, катится неуклюже жопой вниз, падает на одну ступеньку и цепляется своими кривульками за перилла.       Немного так хотелось бы еще на десять вниз, прыгнуть в объятия Чимина тоже немного, много – отмотать назад, купить десять ингаляторов про запас и все, точка.       «Прости»       У него тысяча оправданий и вдогонку еще столько же, но. Прости. Душа напоминает серую золу, голое пепелище от когда-то прекрасного пшеничного поля. Просто в таком «прости» чуточку больше, чем обычные извинения и Чимин, кажется, понимает. А Сокджин топчется на месте и не знает, что для него страшнее – услышать ответ или не услышать.       Вспышка неосторожная, мозг клинит и он спускает тормоза. Сгребает домашнего Чимина в объятья, прижимает к себе и носом в висок, а от волос пахнет приятно тропической хренью, держит крепко и морально готов к тому, что сейчас один толчок его со всей лестницы вниз и спустит. Даже если будет такой легкий, попытка высвободиться – все равно. Чимин может заорать на весь подъезд гулким эхом, может по морде еще раз врезать или словами хлестнуть даже больнее. Но Чимин не. Чимин стискивает маленькими пальчиками за края распахнутого пальто и не отталкивает.       - Пообещай, что никогда меня не оставишь, - звучит виктимно-жалобно, но Чимину откровенно начхать.       Сокджин порывисто целует в макушку, зажимает сильнее и почти сам качается вот так. Чтобы навечно мутировать в содружество двух тел и Чимин никогда не смог его бросить. Просто потому, что без Чимина у Сокджина дальше жизни нет. А они все такие безбожные эгоисты.       - Сначала ты.       Чимин выдыхает невесело, жмется носом, несмотря на остаточный запах перегара, тонет немного, так, навсегда.       - Обещаю. У меня по-другому уже не получится.       Сокджин трясется осиновым листом, потому что знает точно – у Чимина ком обиды детской, до слез. Но по-другому реально никак.       - Те же симптомы, - давит как последний козырь, который даже и не козырь, но хочется выдать до скрипа зубов. – Я тебя люблю.       Прижимает к себе до хруста ребер и, кажется, ревет как маленький.