8 дней в плену

Связанный Пётр очнулся от резкой шипящей боли, пронзающей тело. Когда он распахнул залипшие глаза, то увидел, что сидящий перед ним мужчина, который его избивал вчера, заботливо обрабатывал раны на лице ваткой со спиртом. Пётр сразу дёрнулся, отстраняясь от него и прижимаясь к холодной стене, около которой его положили, и заскулил. Тони, заметив, что пленник очнулся, убрал ватку и постарался улыбнуться. Он вполне понимал, что сейчас чувствует мальчишка, но зла-то ему он не хотел. Тони, правда, хотел помочь. — Тише, всё хорошо, — успокаивающе прошептал он, поглаживая по голове. — Не трогайте меня! — закричал ничего не понимающий Пётр, дёргая руками, явно пытаясь разорвать гнусные веревки. Он дёрнул головой в сторону, уклоняясь от гладящей его руки, и зажмурился, ожидая удара. — Успокойся, я не трону тебя. Ты, наверное, кушать хочешь? — Отпустите меня! — Пётр хотел быть на свободе, большего ему и не нужно было. Что хочет от него этот немец и почему он так добр? Тони достал из кармана свой паёк, который был завёрнут в платок, и положил на холодный пол рядом с Петром, который всё ещё паниковал. Тот, успокаиваясь, оглядел камеру по сторонам: это была пустая холодная комната с голыми стенами и кучей соломы, на которой он сейчас лежал, а под потолком на одной из стен виднелось узенькое окошко с решёткой. Это немного, но успокоило его. Здесь хотя бы не было орудий пыток и не пахло смертью и кровью. От этого воспоминания Петра передёрнуло от отвращения. — Что смотришь? Ты в Гестапо, — спокойно произнёс немец, надеясь, что мальчик, сидящий перед ним, хоть что-то поймёт и перестанет вести себя как истеричка. Питер ничего не понял из слова немца, вместо этого он посмотрел на еду, которую ему дали, и понял, что заключённых так не кормят, и взамен ждут ответов. Добро за добро, так сказать. Живот предательски заурчал, но принимать еду от чужака Пётр был не намерен, несмотря даже на то, что этот немец относится к нему… по-отечески. — Отвалите! Я не знаю, где партизаны прячутся! — Пётр, насколько это возможно, отвернулся от мужчины, всем своим видом показывая неудовольствие и нежелание говорить с ним. — Малец, я не понимаю, что ты говоришь, но возьми поешь хотя бы, — пододвигая еду ближе к Петру, он встал, развязал его, а после и вовсе вышел с камеры, напоследок оглянув побитого мальчишку. Пётр повернулся и, убедившись, что никого нет, тихо выдохнул. Несколько минут он потратил на то, чтобы размять затёкшие конечности, а уже потом вновь глянул на еду. Он развернул паёк и удивлённо уставился на него, невольно сглотнув. Оголодавший Пётр всё же набросился на еду. Было так вкусно, как никогда ранее. Он ел колбасу с шоколадом, заедая крекерами, а Тони, наблюдая за этим через окошко в двери, ехидно улыбался. Может, так Тони наконец заслужит расположение мальчишки, и тот всё расскажет ему. Закончив есть, Пётр свернулся калачиком на подстилке из соломы и тихо заплакал, прижимая к себе колени. — За что мне это?.. — плакал он. — Я просто хочу к себе домой, забыть об этом кошмаре. Петр был разбит. Он не хотел находиться в заложниках среди чужих и незнакомых ему людей. В конце концов, Пётр хотел домой, к своей любимой тётушке, снова просыпаться в солнечной комнате, идти в указанное место и оставлять там паёк для дяди. Он хотел мира. Но Пётр здесь, и никто его не спасет. Эта мысль заставляла плакать ещё сильнее, утыкаясь носом в коленки, прикрытые тонкими ободранными штанами. Он не выживет. На большее надеяться не стоило.