То ли про любовь...

      Ужин стоял на накрытом клетчатой клеёнкой столе в тесной кухоньке с низкими потолками и двумя окнами. Мебель была сильно устаревшая, свет давала единственная лампочка в дешёвеньком стеклянном абажуре, правда, яркий. В разноцветных пластиковых мисках были с горкой насыпаны салаты из помидоров и огурцов и из капусты с морковкой и ещё какой-то зеленью. Щедро нарезанный хлеб лежал на разделочной доске, по кружкам был разлит красный компот. Имелись тарелки с копчёной колбасой и сыром, маринованными грибами. Нарезанную ломтиками селёдку подали прямо в заводском контейнере, сняв с него крышку, а пышный омлет — в сковородке. В центре помещалась сковорода большего диаметра с жареной картошкой, над ней вился парок. Запахи щекотали ноздри.       Белкин при виде угощений повеселел, да и у Кости разыгрался аппетит.       — Чем богаты, — с гордостью сказал Кирилл. — Да вы не стойте — присаживайтесь. Егор на скорую руку… Но он отменный повар, даже с цейтнотом, сейчас поймёте. Я вот никак не научусь. Хотя, куда мне за ним угнаться? Он во всём…       — Лучший, — продолжил Константин, присаживаясь и подвигая табуретку Нику. Помывший руки Рахманов раздал им тарелки, вилки и застиранные, но чистые и выглаженные вафельные полотенца.       — Положите на колени, чтобы не испачкаться.       Белкин положил, а Железнов убрал, решил позже использовать как салфетку.       — Мы всегда вместе ужинаем, — сказал Кирилл, накладывая всем картошки. — Каждый день. У Егора так в семье заведено было. Ещё когда Андрюха тут жил, втроём… А потом мама Галя с нами. Так интересно, так весело вместе, да, Егор? Хорошо, когда все за столом собираются. Душевно. По-семейному. Вдвоём тоже хорошо. У вас так же или вы всю ночь в клубе просиживаете?       — Иногда ещё на работе допоздна, — жуя, сказал Белкин.       — В клубах часто, — тоже принявшись за еду, кивнул Константин. — Ужинаем вместе… Если ты имеешь в виду тихие семейные посиделки, то почти никогда. Ритм жизни не тот. Рано нам ещё в четырёх стенах запираться, не на пенсии.       — Подумаешь! — не обиделся Калякин. — А в клубах хоть вместе? Или как тогда? Егор, прикинь, они проповедуют свободные отношения.       — Кир, отстань от людей, — тихо попросил селянин, — это их дело.       — Я не пристаю. Просто удивляюсь. Где в такой свободе счастье? В чём смысл жить вместе?       — Я люблю Ника, Ник любит меня — вот и весь смысл жить вместе, если в двух словах, — объяснил Железнов.       — А секс с другими?       — Физическое удовлетворение. Разнообразие, чтобы отношения в паре не приелись. Однообразие съедает страсть и ведёт к охлаждению чувств, как следствие — к изменам. Узаконенная свобода снимает эти проблемы.       Кирилл ошалело посмотрел на него и Ника, как на кощунствующих еретиков, потом повернулся к Егору, будто спрашивая, слышал ли тот то же самое или это плод воображения после грибочков.       — Ну не знаю, — протянул он, охреневая. — Лично мне не приелось однообразие. И я не хочу, чтобы Егор с кем-нибудь другим, а потом опять со мной. А если Егор даже будет гнать меня «на свободу», я не пойду — зачем?       — Чтобы научиться каким-нибудь новым фишкам? — поддел Константин. Конечно, излагать суть их первого разговора с сомнениями в умении доставить Егору подлинное удовольствие при самом виновнике торжества он не собирался. Кирилл и так понял, к чему он клонит, и не нашёлся, что ответить. Ему и не пришлось придумывать.       — Кир, правда, перестань, — попросил Егор. Попросил с мягкой улыбкой, а не одёрнул. — Каждый живёт, как ему нравится. Не стоит лезть в чужие дела.       — Я и не лезу, — с такой же теплотой в голосе ответил Кирилл, сразу присмирел. — Просто рассказываю, как хорошо ужинать большой семьёй или вдвоём с любимым.       — Вы реально никогда не ссоритесь? — поразился Константин, потому что у них с блондином уже разразилась бы перепалка.       — А что, надо? — спросил Калякин и обнял Егора.       — Малыш, нам надо у них мастер-класс взять, как ты думаешь?       — Тебе особенно, — расправляясь с огурцами, ухмыльнулся Белкин. Рука сама потянулась, чтобы схватить его за волосы и научить отвечать с уважением. Естественно, это было игрой и закончилось бы исступлённым грубым поцелуем, но хозяева дома истолковали по-своему.       — Так, не начинайте! — воскликнул Кирилл и даже подскочил с табуретки, чтобы в случае чего разнять. — Только не под этой крышей!       — Мы не начинаем, — уверил, возвращаясь к салату, Константин. — Играем. У всех разные игрушки.       — Нас заводит садо-мазо, — пояснил Белкин. — После ссор секс хороший. Если ссоры мелкие, конечно.       — А бывают и крупные? — спросил Кирилл. Казалось, он вообще не мог представить такой факт.       — Надеюсь, мы прошли этот этап, — приподнял уголки губ Железнов, потом широко улыбнулся. — Вкусная картошка! Спасибо, что уломали нас остаться. Давно с таким аппетитом не ел. Мне очень понравилось.       — Мне тоже, — кивнул Ник. Его рот всё ещё был набит. — Можно я ещё немного съём? Только у мамки в деревне такая вкуснятина. Прямо вкус моего детства.       — Что, правда? — вытаращился Калякин. — Ты из деревни?       — А ты думал, откуда?       Всё, пошли разговоры о деревне, о том, у кого круче, и где захолустнее, и нафига нужен город, тем более огромный, как Москва. Спорили Ник и Кирилл, Егор почти не участвовал. Следил за аргументами, отвечал, если спрашивали его мнения, а продолжал пить компот и выражал отношение только мимикой, улыбками. Тихоня, блин. Константин, не прислушиваясь к болтовне детей, наблюдал за селянином. Сейчас Егор казался ему взрослым и серьёзным, самостоятельным и видящим суть и изнанку вещей. Теперь он чётко видел внутренний стержень, обнажившийся не громкими благородными поступками, а умением, терпением и бесконфликтностью сеять мир. Но он видел и уязвимость, способность немедленно закрыться в раковину, свернуться в клубок, как ёжик, выставить броню, чтобы отразить весь направленный в него негатив, помешать пронзить ранимое чуткое сердце. Хорошо, что у него есть любящий, понимающий, оберегающий и более приспособленный к жизни в жестоком обществе Кирилл. Мажор, прирученный добротой, а не агрессией.       Иногда Егор поворачивал голову и тоже устремлял взгляд на него, но глаза встречались, и он мгновенно отворачивался. Всё же и он пытается что-то понять для себя, и ему интересна другая жизнь.              Оставив хозяев мыть посуду и стелить кровать, Костя и Ник вышли во двор покурить. Ночь стала заметно прохладнее, вовсю стрекотали какие-то разноголосые насекомые, вдалеке заливались лягушки. Кусались комары.       — Ты вправду решил переночевать? — шлёпая на предплечье кровопийцу, спросил Белкин. Сигарета у него была зажата в зубах.       — Ты хочешь уехать? — пожал плечами Костя.       — Не знаю. Можно и остаться — нормальные вроде пацаны… Но мы собирались в клуб, ты хотел развлечься.       — Я и здесь развлекусь.       — Эй, давай полегче? — усмехнулся Ник. — Не пугай пацанов нашими извращениями. Они и так уже на нас косо смотрят. Думают, наверно, что я у тебя в сексуальном рабстве.       — Правильно думают, — зловеще проговорил Железнов и схватил блондина за шею. Однако, не дёрнул до боли — скользнул рукой дальше, по спине, притянул, прижал всем телом. — Малыш, сильно-сильно тебя хочу.       Сзади скрипнули доски.       — Если невтерпёж, сходите в летний душ, — предложил спускающийся по порожкам Кирилл. — Мы иногда там с Егором того… — Он смущённо хихикнул, засунул руки в карманы. — Или просто помойтесь, горячая вода есть. А мы после вас. Диван, кстати, застелили, можно ложиться — двенадцать почти. Мы рано встали, да на картошке уморились…       — Намёк понят, — кивнул Константин, он ещё был бодр, Белкин тоже с ног не валился, но законы чужого дома следовало уважать. Они бросили бычки и по очереди сходили в туалет. Кирилл уже настроил им воду, дал большие махровые полотенца ещё советского производства, которых раньше много покупали про запас.       — Экзотика, да, Джонни? — встав под лейку, усмехнулся Ник. — Деревенский туризм.       — В моей коллекции впечатлений не хватало этой ноты, — меланхолично ответил Железнов. — Меня устраивает.       — Меня тоже, — сказал Белкин и втянул его под горячие струи, обвил руками. — Тебе отсосать, милый?       — В этом сарайчике? Для полноты ощущений? — вскинул мокрую бровь Железнов и за намыленные ягодицы толкнул на себя. У обоих стоял. — О да, хочу! Но не будем. — Он со вздохом отпустил. — А то минетом это не ограничится, и всё затянется надолго, а у ребят свой ритм, будем уважать.       — Да, не будем наглеть.       — Но трахнуть тебя в деревенском антураже — отличная идея. Давно мы не гостили у твоих. Недели две бы. Что скажешь?       — Я только за. Но в этом году я слишком загружен.       — Хорошо, тогда запиши в своём графике поездку на следующее лето.       — Как скажешь, босс. Можно ещё встречу одноклассников организовать. С учителями.       — Супер. Давай. И расскажи всем, что трахаешься со своим классным. На всю страну расскажи.       — Хватит ржать, Джонни. Никто не узнает.       Помывшись, они постояли ещё во дворе, сигаретным дымом отгоняя комаров. Говорить не хотелось, хотелось впитывать тишину, умиротворение, недоступные в мегаполисе. Будто вся жизнь замерла, остановилась, есть только яркие звёзды, только они сейчас и бегут по просторам вселенной, непостижимые человеческому уму, чёрные дыры засасывают материю, взрываются сверхновые, гаснут чужие солнца.       Константин ощутил тоску, тщетность своего бытия и, вместе с ними, желание бросить всё, отказаться от банковских счетов, взять Ника и стать отшельниками в таком же захолустье.       Он знал, что наваждение пройдёт — от тоски всегда помогает хороший трах, и пока мысль не стала навязчивой, поспешил пошевелиться, оторвать глаза от чёрного неба. Шлёпнул Белкина по заднице.       — Пойдём, малыш, а то у тебя всю кровь выпьют, для эрекции ничего не останется.       — О себе подумай, — парировал Белкин.       Они пошли в дом. Кирилл как раз вышел из душа и повёл их.              В разложенном виде диван всё равно казался узким по сравнению с их домашней кроватью. Две подушки, тонкое шерстяное одеяло, голубого оттенка бельё в синий цветочек — скромный сельский стиль. Однако пусть лучше рай в шалаше, чем ад в трёхэтажном золотом дворце. Это образно, во дворце тоже два последних года ангелы летали.       — Чем богаты, — повторил, показывая спальное место Кирилл.       — Не парься, всё норм, — сказал Белкин. За его спиной появился Егор, не проронил ни слова, но в красноречивом взгляде читалось беспокойство о том, как столичные жители восприняли немудрёную постель. Он стоял полуголый, с влажными прилизанными волосами, с узким красивым телом.       — Всё отлично, спасибо, — сказал Железнов. — Мы остаёмся, но с условием, что вы завтра поедете с нами в клуб.       — Нет, — извинился Егор.       — Нет, — замахал руками Кирилл, — нам ещё картошку дополоть надо. Устанем.       — Мы поможем прополоть, — сказал Железнов, игнорируя Белкины округлившиеся глаза, — а потом все вместе отдохнём.       Егор понурился, приготовившись второй раз за день давать отпор.       — Не, пацаны… — показал головой Калякин и вдруг просветлел, растянул улыбку до ушей. — Егор, соглашайся! Они только сейчас говорят, а после картошки по-другому запоют — до дивана только доплестись, ноги вытянуть!       — Вызов принят, — усмехнулся Николай. — Если что, Костян не любит проигрывать.       — Ладно, — без энтузиазма кивнул Рахманов, но своему Кириллу он улыбнулся. Удивительные у этих селян взаимоотношения!              Селяне пожелали спокойной ночи и ушли в свою крошечную комнатку без окошка, умилительно загородили дверной проём шторочками, выключили свет. Константин предоставил блондину право первому опробовать восхитительно-раритетный диван, дождался, когда он заберётся под одеяло у стены, и выключил свет. Лёг с краю, издав пружинами всего несколько негромких скрипов. В принципе, было не жёстко, бельё пахло альпийской свежестью или какими-нибудь весенними лугами. Вполне удобно для сна, только спать не хотелось.       В тёмной тишине словно обнажились звуки: гудел холодильник, цокала секундная стрелка настенных китайских часов, жужжала запутавшаяся в паутину муха, устраивался удобнее Белкин. Парни в своей комнате еле слышно переговаривались, потом успокоились.       Константин смотрел в потолок. Глаза привыкли к кромешной, недостижимой в городе темноте, различали люстру, балки, жгуты электрических проводов. Думал о любви, верности, семейных ужинах. Или завтраках. Обедах. О ритме жизни, бесконечной гонке… за чем?       Ник закинул на него длинную стройную ногу. Хотел так, наверно, заснуть, но… Но у Константина все мысли мигом улетучились. Кроме одной, которая и мыслью особо не была, скорее, чем-то противоположным. Инстинктом. Эрекцией.       — Малыш, хочу тебя, — прошептал он, переворачивая Ника на спину. Навис, лёг, прижал к дивану, не дал вдохнуть поцелуем. Член стоял уже твёрдо, вылезал из трусов. Белкин заворочался, ему не хватало воздуха. Железнов укусил за губу и отпустил.       — Сдурел? — прошептал Белкин. — Прям здесь?       — Тсс, — Константин приложил палец к его губам. — Мы тихо.       — Мы не одни!..       — В этом и прелесть. Ни звука. Я хочу тебя тихо.       Ник бросил гиблое дело сопротивления, расслабился, помог снять с себя боксы. У него тоже был мощный стояк — а говорил, что пора спать.       Константин дал ему смочить пальцы слюной и всунул два, сразу глубоко и грубо. Ник дёрнулся, распахнул глаза, но не вскрикнул, сдержался. Снова откинулся на подушку.       — Молодец, — подбодрил Железнов, — полная тишина. И не шевелись. Совсем не шевелись. Замри. Только чувствуй.       Он повертел пальцами, не столько расширяя проход, сколько доставляя удовольствие, ведь похотливый блондин любил, когда его трахают пальцами. Нащупал простату и стал круговыми движениями гладить её. Второй рукой начал плавно, медленно дрочить ему член. Ник приоткрыл рот, выпуская беззвучный стон. Потом со всей силы прикусил губу, стал терзать её зубами. Глаза были зажмурены, вся мимика, подавляемые крики вопили о невозможном наслаждении. Он пытался корчиться, впиваться, сминать в кулаках простыню, подаваться бёдрами навстречу ласкам, но с каждым скрипом вспоминал, обмякал.       — Только чувствуй, — напомнил Константин. — Тихо. Молодец.       Ник прилагал усилия воли, чтобы не шевелиться и не насаживаться. Колени всё же раздвигались шире и шире. Наблюдать за его сладкими мучениями было изумительно приятно, но Железнов затеял это, чтобы удовлетворить себя, и ждать больше не хотел. Он вытащил пальцы и, смочив, вогнал в горячую дырку член. Сам едва не застонал в голос по привычке.       Диван хрустнул пружинами. Белкин настороженно затих. С членом в заднице. Костя наклонился, успокаивающе поцеловал.       — Не шевелись. Замри.       Он вытащил член и снова втолкнул. Как же хорошо! Умопомрачительно!       Тихо как мышки — а он не хотел, отказывался от ночёвки, дурак. А это весело, новые краски.       Белка лежал покорный. С раздвинутыми ногами, руки раскинул свободно и даже пальцами не шевелил, разрешал себя трахать, как вздумается. Только губы кусал, морщился или рот открывал в немом крике, а ведь наверняка хотелось дотронуться до себя, стиснуть в кулаке головку, яростно подрочить себе, снимая накопившееся напряжение и сладость.       Костя вбивался медленно. Не боялся быть застуканным — селян вообще сейчас не существовало, — мучил блондина тягучим, неподвластным наслаждением. Трахал медленно с упором на простату.       — Тсс, малыш. Хорошо. Люблю тебя. Терпи.       — Не могу больше, — выдохнул Ник и выгнулся, на живот брызнула обильная струя спермы, последние капли медленно стекли по набухшей головке.       Возбуждающе.       Костя непроизвольно ускорил темп и кончил, выпуская семя глубоко в Ника.       — Малыш, — прошептал он на пике и упал на диван, приходя в себя. — Чёрт, салфеток не взял. Чем-то надо вытереться.       — Могу салфетками поделиться, — послышался из-за шторы шёпот Кирилла.       — Блять, — закрыл лицо ладонью Ник. Константин усмехнулся.