Последняя печать

      В глубоком сне всегда легче — в нем нет ни грусти, ни печали, лишь тишина и покой. Год за годом он спал, изредка просыпаясь в мире, что казался ему новым, но до боли узнаваемым. Лаборатория, где его держали, улучшалась, становилась все сложнее и необычнее. Каге, правления и режимы сменяли друг друга, как и менялись задачи «оружия», но он перестал вникать в них со временем, лишь выполняя и засыпая дальше, чтобы быть разбуженным вновь.       И каждый раз все расплывалось в сознании. Менялись люди, но в их лицах находили отражение тени прошлого: чьи-то черты, чьи-то взгляды и улыбки. Чьи-то, кого он когда-то видел, когда-то помнил, но эти тени понемногу светлели и неумолимо исчезали то ли из новых лиц, то ли из его памяти.       А он оставался неизменным — вечный солдат, спящий в крепком сне печати. Все встречи стали первыми и неизменно последними. Он перестал знакомиться, улыбаться новым людям, задавать вопросы о времени, кланах, кто стал хокаге и что со страной. Слишком быстро все обновлялось, слишком редко его пробуждали. И во всей непрерывной суматохе неизменными оставались только две вещи: его невообразимая сила и, как ни странно, существование Орочимару.       Иногда тот исчезал из деревни, как потом оказывалось, изгнанный, но власть в очередной раз менялась, и тогда саннин возвращался вновь. Он был тот же: все также наводил ужас на подчиненных, а над проснувшимся Наруто подшучивал и иронизировал, иногда дурачился и все хрипел, как старик. И в этом легком, слегка ребяческом с ним поведении Наруто всегда распознавал какую-то особую форму взаимосвязи, находящейся где-то между товариществом и сочувствующим пониманием. Орочимару был искренне рад ему каждый раз, и Наруто от этого становилось на удивление легче. Они не были друзьями, но что-то столь же спокойное и фундаментальное, как вечность, стояло между ними, что объединяло, но как бы долго Наруто не думал, он не нашел этому название.       — Я бы назвал это постижением, — отозвался как-то ученый, как обычно занимаясь своими разработками, пока Наруто в очередной раз адаптировался после долгого сна. — А осознание старших категорий — основой высшей степени взаимопонимания.       Орочимару всегда рассказывал что-то очень важное и глубокое в долгие часы распечатывания, адаптации и запечатывания обратно — саннин тоже был подвержен влиянию времени, как и все вокруг, с каждым веком становясь мудрее, спокойнее и даже несколько суше. Он познавал, как и хотел, мир, а мир взамен менял его, подвесив где-то в середине между человеческим временем и вечностью. Наруто часто не понимал Орочимару, но знал, что Орочимару всегда понимал его. Бывало, Узумаки думал, слушая саннина, что если и есть какой-то рубеж, преодоление которого ведет к понимаю этих самых категорий, то ученый уже явно перешел его, а сам Наруто только стоит у черты. Но даже это непонимание не сильно его беспокоило, где-то внутри он уже знал ответы на все вопросы, просто его время еще не пришло.       Забылись старые обиды, старые мечты и стремления, и все мирское кануло в беспорядочную бесконечность. За пределами времени осталось только что-то непостижимое, звенящее в бескрайней пустоте. Вскоре такое существование стало тяготить его. Но был ли пустым мир или пустым был он сам — этого Наруто не знал. И он никогда ничего не спрашивал у Орочимару: сначала из-за недоверия, потом из-за принятия информации как фактической, но в какой-то момент настал момент осознания, анализа, и в голове возник вопрос важный и решающий. И он, наконец, спросил:       — Так в чем… смысл?       Орочимару на секунду замер, словно удивленный неожиданным вопросом, оторвался от установки настроек на химическом синтезаторе и неспешно повернулся к шиноби, внимательно смотря на него. Он был как никогда спокоен и сосредоточен, внимательно и даже несколько отстраненно смотря на парня. Этот вопрос не нуждался в долгом раздумии для ответа, ведь ответ всегда был только один.       — В огне, Наруто.       Узумаки ничего не ответил, продолжая смотреть в спину уже отвернувшегося саннина. Он думал, что не поймет, и задал вопрос невольно, случайно, но он понял. Это было очевидно. Он вспомнил, что было основой всего. И стало горько, ведь его огонь был навек потушен им же. Но впасть в раздумья он не успел.       — А ты хотел бы, — довольно тихо и неожиданно прохрипел Орочимару, громко щелкнув кнопкой на машине, — видеть сны?       Они давно знали друг друга. Человек, стоящий у черты времени, и человек, перешагнувший ее. Абсолютно одинокие, оставленные на обочине своего предназначения, они невольно стали доказательством существования друг друга, напоминанием своих истоков и настоящих личностей. Но людям неподвластна вечность, тяжелая основа не устоит в руках из плоти и крови. Вздрагивает маятник равновесия, и что-то непреложное и неминуемое возвращает мир к балансу.       Орочимару уходил, он знал это. И это был его последний дар — бескорыстный, спонтанный, посвященный скорее кому-то, кого он знал когда-то.       Он больше не встретил Наруто, не рассказал ему свои новые мысли и взгляды, не пошутил над ним, но он дал ему «сны» и надежду разжечь огонь снова.       Эти «сны» всегда были яркими. Он засыпал и видел новые миры, новые судьбы и истории чужими глазами неизвестных людей и животных. Наруто почти не мог влиять на ход событий, но навязчивой мыслью старался дать совет тому, чью историю наблюдал. О нем никогда не знали, как и о Кураме, путешествовавшем с ним где-то рядом. Истории и жизни сменялись, его будили открытием печати частенько не вовремя, оставляя на языке лишь легкий привкус сожаления и презрения к старому, навязчивому миру и печати, которую после стольких веков разорвать стало почти невозможно. Мир за миром, они понемногу разжигали в нем жизнь и с каждым пробуждением все сильнее убивали в нем что-то, что было несомненно важным. Но он не сдавался, ныряя вновь с головой в омут, надеясь разорвать печать и остаться там, где все можно начать заново.

***

      — Кушина-доно, я присмотрю за ним, отдохните немного, — в очередной раз повторял Даичи, пытаясь убедить женщину в необходимости отдыха. Узумаки недовольно посмотрела на мужчину, отрицательно покачав головой. Она не могла уйти отсюда, бросив сына в таком состоянии. — Вы уже не спите трое суток, вам просто необходим отдых. Поспите хотя бы часик. С Наруто ничего не случится, уверяю вас. Я не отойду от него ни на шаг.       Кушина ничего не ответила, неотрывно смотря на своего сына, что лежал на койке перед ней. Он дышал с трудом, не в силах сдержать избыток чакры, разрывающий его тело изнутри. Носитель инь-половины Девятихвостового с самого детства страдал от слабых, плохо развивающихся каналов чакры и огромного количества чужеродной, агрессивной чакры. Синяки, кровоподтеки не выдерживающих нагрузку сосудов, головокружения и обмороки от переизбытка чувств и эмоций — он всегда беспокоил ее, но она и не думала, что может произойти такое.       — Поспите хотя бы час, — вновь взялся за старое мужчина, зная, что через какое-то время она согласится. Узумаки покидала своего сына лишь тогда, когда перед глазами начинало расплываться, и сознание понемногу слабело от голода. Ради своего сына она была готова на всё. — Прошу вас.       Ещё раз посмотрев на беспокойно спящего в искусственном сне вынужденной комы сына, женщина наклонилась к нему и нежно, со всей любовью поцеловала в лоб, что-то тихо прошептав. Она любила его, боже, кто бы знал, как же сильно она его любила, такого слабого ребенка с печальным, но теплым взглядом небесно-голубых глаз. Любила его легкую улыбку, любознательность, ласковый и такой спокойный характер. И как она могла отдать его? Как она могла позволить кому-то отнять его у нее? Она злилась, плакала, металась в агонии беспомощности и ничего, абсолютно ничего не могла сделать. Она ненавидела себя за это, больше всего на свете она ненавидела свою слабость.       Кушина поджала губы, стараясь не дать воли чувствам, бросила напоследок тяжелый, измученный взгляд в сторону Даичи, и, кивнув ему, покинула палату, оставляя на мужчину сына.       Мужчина поправил рукава коломо и присел на стул напротив койки со спящим Наруто. Его взгляд был пуст и совершенно безучастен — красноволосый монах все размышлял, что же такое случилось, что состояние ребенка так резко ухудшилось. Узумаки слишком сильно любят свободу, их невозможно долго удерживать в четырёх стенах, и кому как ни ему — одному из Узумаки — знать это. Когда-нибудь это должно было произойти, но, чтобы при первом же выходе из дома ребенок Хокаге достиг состояния, требующего комы — слишком абсурдно. Мужчина тяжело вздохнул, поглядывая на свою слегка грубую трость. Что-то ему определенно не нравилось.       «Что же произошло?»       Взяв трость в левую руку, Даичи сложил свободной рукой несколько печатей на удивление легко и быстро и тут же резко ударил тростью по земле, напитав львиной долей чакры. Всю комнату окутал легкий светло-зеленый свет, который, исчезая, оставлял за собой различные иероглифы на стенах. Они слегка беспокойно подрагивали, будто ожидая какого-то сигнала, а затем резко понеслись в сторону Наруто, собираясь в кучу, налепляясь друг на друга и покрывая тело кучными точками в разных местах. Сложив еще несколько печатей, мужчина произнес название техники и тело парня слабо засветилось белым: иероглифы исчезали по одному легким дымком, высасывая и распыляя в воздухе излишнюю чакру. В целительных техниках и печатях Даичи не было равных, но даже это не спасало надолго. Они просто не успевали за этой агрессивной чакрой, что как тайфун бушевала, постоянно перемещаясь по телу, она восстанавливалась вновь и вновь, все больше и больше. Она ранила тело и тут же лечила его — сумасшедшая, иррациональная и непредсказуемая чакра.       Шел двадцать седьмой день. Наруто должен был выйти из комы давно, учитывая то, что сделала Цунаде-сама.       «Воистину героический поступок, достойный принцессы клана, — с легкой досадой подумал мужчина, наблюдая за тем, как очередные синяки мальчика то появляются, то исчезают, но с каждым мигом все медленнее. — А чакра до сих пор бушует. Всё слишком плохо».       Если даже Цунаде-сама не смогла ничего сделать, то Даичи даже смысла не было снова пытаться как-то помочь, он лишь ухудшит и без того ужасное состояние мальчика. Монах мог лишь оттягивать неизбежное и молиться Богу, чтобы произошло чудо, и он оттягивал, и он молился. Наруто не был готов тогда к выходу на улицу, не был готов к сильным эмоциям, подгоняющим чакру, дестабилизирующим ее сильнее, но ослушался взрослых и вылез наружу. Его можно было понять, но это уже мало что меняло. И было совершенно непонятно, что вызвало такую реакцию — мальчика уже нашли таким, и ни свидетелей, ни улик. Итог был слишком плачевен.       «Вроде всё, — мужчина встал, как только исчез последний иероглиф, чтобы осмотреть мальчика на остаток синяков и каких-либо других повреждений. Найдя последнее, Даичи поставил руку на нужное место, пропустив через нее целебную чакру. — Скоро целебные техники и вовсе перестанут работать. Очаг слишком поврежден».       — Конец близок, — присаживаясь обратно на место, тихо прошептал монах, доставая из печати маленький ритуальный нож и надрезая себе палец.       Часть Узумаки все еще были староверами и слыли верующим народом, поклоняющимся богине-матери, к которой обращались в тяжелых ситуациях, ей приносили жертвы и строили алтари из красного камня. Даичи понимал, что они сделали всё, что могли, осталось лишь надеяться на снисхождение богини — молиться вновь и вновь. И хоть он, как и многие староверы, считал, что богиня едва ли поможет сыну грязной крови, что все беды от этих чужих светлых волос, но из уважения к Кушине продолжал помогать так, как мог.       Рисуя каплей крови, упавшей на свиток, Даичи не прекращал произносить молитвы на неизвестном большинству языке. На шее загорелся красным медальон с символом великой матери. Тело застыло всего на секунду, после чего ладони начали резать воздух, оставляя после себя красные линии, превращающиеся в печать. Нож легко скользнул в руке, после чего печать была разрезана напополам. Рисунок растворился в воздухе, не оставляя после себя ничего.       — С каждым разом всё труднее, — пытался восстановить дыхание мужчина. Богиня слышала его, он был уверен, но никак не отзывалась. Он слегка презрительно повел губами, но быстро взял себя в руки. — Грязная кровь — бедный мальчик.       Дверь в палату открылась и внутрь прошла молодая девушка в униформе медсестры — она уже давно ничему не удивлялась. Поздоровавшись с мужчиной, она подошла к пациенту, очень быстро заменила капельницу и тут же покинула палату, чтобы не разозлить чем-нибудь монаха.       Даичи проигнорировал ее и прикрыл глаза. В этой деревне большая часть побаивалась его из-за связи с культом и поэтому старалась не попадаться на глаза или же как можно быстрее покидать общество, в котором он находился. При этом в Узушио он большинством был уважаем наравне со старейшинами, человеком, которого любили и никогда не боялись, чей авторитет был весьма весом.       Внезапный звук со стороны койки заставил Узумаки открыть глаза и посмотреть на мальчика. Глубокий вдох ребенка перешел в истошный хрип, он сильно выгнулся и так и замер, лишь рука его судорожно подрагивала. Даичи тут же начал складывать печати, дабы остановить неожиданный приступ, но этого не понадобилось. Мальчик резко обмяк, его глаза распахнулись, и взгляд холодных, налитых демоническим красным цветом глаз, необычайно осознанно упал в сторону мужчины.       — Это же… — не успел среагировать мужчина, как мальчик слабо улыбнулся, теряя сознание. Даичи ещё долгое время стоял на месте, не замечая, как в палату ворвалась Цунаде, а за ней и Кушина. Он уже видел один раз эти глаза. Глаза, обладатель которых уничтожал за собой всё живое, сея лишь хаос и разрушения. Эти глаза он никогда не забудет. — Демон захватил его тело! Живо отойдите!