Аромат с толикой мяты

      Тонкий навязчивый аромат… Едва заметный, чтобы ощутить дискомфорт от его присутствия и достаточно сильный, чтобы полностью завладеть обонянием. Никифоров слепо смотрит в журнал на расплывающиеся строчки, пытаясь совладать со своими мыслями и эмоциями. Студент у доски рассказывает что-то о речевых оборотах в русском языке. Вероятно, достаточно хорошо, чтобы получить высокий балл. Никифоров все равно ничего не слышит. Сил хватает только нацарапать в журнале «отлично» и выбежать за дверь под изумленные возгласы учащихся. Не слишком презентабельно для профессора, но вполне допустимо для Виктора Никифорова. Вбежав в полупустой холл, Виктор застывает на лестничной площадке второго этажа и сжимает похолодевшими пальцами гладкий металл перил, всматривается в несколько одиноких групп студентов, лениво бродящих по первому этажу. Лёгкий аромат ванили последний раз ласкает ноздри и растворяется в прохладном воздухе помещения, оставляя после себя острые чувства неудовлетворённости и досады. Виктор зло пинает ближайшую опору ажурных перил, не заботясь о состоянии своих туфель, и возвращается в учебный класс. Снова и снова. Его личное безумие. Запах миндаля и ванили. От его раздражающей неуловимости хочется досадливо рычать, распугивая окружающих бет и омег. Крис только посмеивается над ним, говоря, что он ничего не чувствует. А вот Никифоров чувствует. Да так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни спать, ни есть не может. Виктор огорчённо вздыхает и устало склоняется над столом, сдвинув на край стопки книг по языку. Сколько раз он уже выбегал из кабинета? Носился по этажам, вылавливая сладкий и знакомый аромат? Почувствовав его первый раз, Виктор чуть мозги не сломал, пытаясь вспомнить, где он его чувствовал ранее. Осознание пришло неожиданно. Память подкинула фрагменты презентации Плисецкого, нескончаемые бокалы шампанского и красивого темноволосого омегу. А дальше всё словно в тумане. Они переспали? Виктору кажется, что он может вспомнить удушающие звуки ревущей музыки, хриплые стоны омеги под ним и жар нежной кожи на подушечках пальцев. И притягательный аромат. Смешанный с запахами других омег, дешевой клубничной отдушки и неприятно царапающих обоняние дезинфектантов, но все равно соблазнительный и желанный. Странный коктейль безумной ночи. К слову, он пытался найти того омегу. И вот тут начались странности. По факту агентство не предоставляло им никаких омег в тот вечер. Холодный услужливый голос менеджера извинился, ссылаясь на документы. Никаких омег для эскорта на имя Джакометти. Достаточно, чтобы почувствовать себя сумасшедшим. Впрочем, вероятно, они попали на теневой бизнес. Призрачный эскорт из сомнительных омег с ненастоящими именами. И концов не найдешь. Благо, что не подцепили ничего тогда. И на том спасибо. И вот сейчас снова этот неуловимый дразнящий аромат. Виктор бессильно сжимает руки, откидываясь на высокую спинку стула. Как найти его обладателя? Обнюхивать всех студентов на входе он не может. К тому же студенческий городок занимает несколько корпусов, расположенных на некотором расстоянии друг от друга. Попробовать заглядывать на все лекции в университете? Записаться дежурным по общежитиям? Безумие. Ему нужно отвлечься. Вечер в компании Криса кажется вполне приемлемой перспективой. Виктор отталкивает стул и легко встаёт из-за стола. Закидывает в сумку пару книг и конспектов и растерянно застывает. Его перчатки. Они исчезли. Виктор готов поклясться, что клал их в ящик стола, но их там нет. Он выдвигает все ящики, перетряхивает их содержимое, натыкаясь на мелкий канцелярский мусор из скрепок и огрызков карандашей. Не более. Виктор проверяет ещё раз сумку и карманы пальто. Тщетно. У него украли перчатки. Дизайнерские перчатки из светлой тонкой кожи. Подарок Криса. Блядь.

***

      Спустя неделю они сидят с Крисом в студенческом кафе. Небольшой столик стоит несколько отдельно от остальных, надёжно укрытый от любопытных глаз раскидистыми ветвями папоротника и монстеры. «Столик преподавателей», как его окрестили студенты. Вот и сейчас Никифоров сидит за ним, вперив злой недовольный взгляд в одинокую сосиску и гарнир из холодных макарон на своей тарелке. — Я, конечно, понимаю, что это студенческая столовая, но разве это можно есть? Отвратительно! — Ну не знаю, Никифоров, поджарка довольно вкусная. Надо было ее брать, а не эти ваши сосиски, — самодовольно отзывается Крис с другого конца стола, смешивая в тарелке кусочки мяса и пюре. — Вполне съедобно. Виктор посылает ему ледяной взгляд голубых глаз и вонзает вилку в рыхлое тело сосиски. Чиркнув протестующие по тарелке, вилка согнулась под углом в 90 градусов. Виктор так и застыл с ней в руках, рассматривая ровный изгиб. — Послушай, — теплая ладонь легла поверх его собственной. — Что происходит? Я знаю тебя, Виктор, и это не ты. Ты можешь мне всё рассказать. Пожалуйста. Пока ты не распугал своими феромонами всех омег в радиусе километра. Даже мне дышать тяжело. Виктор откидывает сломанную вилку и оглядывается на помещение кафе. Они с Крисом сидят чуть ли не в центре круга: все соседние столики пусты, а учащиеся сидят за самыми дальними столиками, бросая в их сторону опасливые взгляды. Презрительная усмешка кривит его губы: — А что говорить, Крис? Жизнь — дерьмо? Я облажался? — Mon cheri... Виктор склоняет голову, прячась за рваной завесой серебряных волос. — Я ходил по общежитиям. Не с тобой в клуб, а по гребаным студенческим общежитиям. И это только чтобы найти омегу. И знаешь что? — голос звучит сухо и надтреснуто. — Его там нет. Я перенюхал каждую блядскую комнату этих блядских общежитий. Это клиника, Крис? Джакометти смотрит заботливо — в зелёных глазах нет и намека на насмешку. Швейцарец лишь крепче сжимает руку друга, желая успокоить. — Все хорошо, Виктор. Это не странно. Просто ты ищешь своего омегу. Я думаю, он удивительный. — Удивительный настолько, что я не знаю, чего хочу больше — задушить его или трахнуть, — вздыхает Виктор. — Боюсь, что все сразу. Время обеденного перерыва быстро подходит к концу, и им пора прощаться. Виктор бросает последний недовольный взгляд на свою тарелку, допивает остатки апельсинового сока и встаёт из-за стола. До лекции остаётся совсем немного времени, и Виктор сидит в своем кабинете, подготавливая необходимые материалы. Складывает распечатки, просматривает методички, проверяет флешку с данными. Стол кажется непривычно пустым. Чего-то определенно не хватает. Виктор растерянно пробегает глазами по гладкой лаковой поверхности. Его шарф! Темный прямоугольник кашемира ещё утром лежал на его столе, и вот теперь… Блондин быстро заглядывает под стол, надеясь отыскать пропажу, но шарф и там не находится. Очередная кража. У альфы Никифорова. Виктор издает полный гнева рык. Кому-то нужны проблемы? Что ж. Он их получит. Не сомневайтесь. Никифоров ещё раз рычит и быстро выходит из кабинета, громко хлопнув старенькой дверью. Белое облачко потолочной побелки оседает на пол. Его ждут в аудитории. Ему нужно провести лекцию. — Криспино… Бабичев… Попович… Мрачный, звенящий от плохо сдерживаемого гнева, голос профессора разносится по аудитории, заставляя студентов нервно зашептаться по рядам. — Кацуки… Кацуки? Виктор отрывает взгляд от аудитории и смотрит на ровный ряд энок в журнале. Ни одного посещения с начала семестра. Ручка скрипит под нажимом пальцев и оставляет рваный след на бумаге при написании очередного «н». — А я его вообще видел? Ни одного посещения. Интересно, это только мне так везёт? — риторические вопросы улетают в глубь аудитории, теряясь в нервной опасливой тишине. — Передайте ему, что я жду его на факультативе в четверг в шесть вечера, если он ещё хочет учиться в этом университете. С летним заданием. Не придет — будет отчитываться уже в кабинете Фельцмана. Уяснили? Продолжим…

***

      Пхичит растянулся на диване с большой тарелкой бутербродов. Диван довольно старенький, купленный на распродаже, и, если сесть неаккуратно, можно получить несколько впивающихся в тело пружин. Но они с Юри приспособились: каждый нашел по кусочку безопасного и относительно уютного места, и садились только туда. Вот и сейчас Пхичит сидел на правом краю дивана, облокотившись на мягкий подголовник. Тарелка с несколькими бутербродами была поставлена на колени, а комнату заполнял аппетитный запах копчёной ветчины и сыра. — «Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде…» Тихое бормотание Кацуки заполняет комнату с другой стороны дивана. — «Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил…» — Учишь? Кого хоть? Юри отрывает затуманенный взгляд от книги и смотрит на друга. — Стихи… Маяковский. Пхичит аж присвистывает в ответ. — Мм… А что сразу не Пастернака? Или Бродского? Тоже ведь хорошие стихи писали. — Пхич, я не понимаю. Не мешай, я должен выучить к четвергу. Никифоров на принцип пошел. Мне уже полпотока позвонило сегодня. Юри отодвигается от друга и ниже склоняется над книгой. Строчки витиеватого стихотворения пляшут перед глазами и никак не хотят оставаться в памяти. Юри в который раз нервно закусывает губу и вчитывается в строки. — Юри, я серьезно. Почему Маяковский? Все Пушкина всегда учат. Ну знаешь: "Я помню чудное мгновенье…» «Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа» Произносит в его голове голос Никифорова. Полустертое, но от этого не менее дорогое воспоминание. Странно, вот сам вечер в клубе Юри не помнит, а хриплый прерывистый голос Никифорова помнит. И взгляд его бирюзовый, темный от страсти. — Я Маяковского лучше. Пхичит лишь пожимает плечами, принимая ответ друга. — Как хочешь. Всё равно не выучишь. — Пхич!.. — Да что Пхич? Я серьёзно. Ты за лето не выучил, а тут за пару дней. Да ещё и в твоём состоянии. У тебя течка через пару дней начнется. Ты уже ничего не соображаешь. Как ты в универ собрался? Там же альфы! Юри несколько теряется от обидных слов друга, но отступать не собирается. Если он не явится — профессор добьется его отчисления. Юри лишь плотнее укутывается в черный шарфик, вдыхая успокаивающий запах мятной свежести, и упрямо смотрит на тайца. — На такси поеду. Выпью блокаторы и подавители. Думаю, я успею до течки. — Ой ли! — недоверчиво вздыхает Чуланонт. — Ты гнездо уже полноценное построил посреди комнаты. Дышать даже мне невозможно. Все в ванили и миндале. Я, кстати, съезжаю на несколько дней, чтоб не мешать. И ты мне о благоразумии рассказываешь? Ну какие стихи сейчас, Юри? Я тебя вообще на улицу выпускать боюсь. Юри слегка краснеет и, соскочив с дивана, отходит к гнезду. Его первое гнездо. Возможно, оно и не такое красивое, как в интернете, и не совсем ещё закончено, но оно милое и уютное. Внутри можно вытянуться во весь рост и зарыться в мягкие подушки, когда кожа станет слишком чувствительной и горячей. Милый, укромный уголок для двоих. Вот только в этом гнезде он будет один. Одна мысль о том, чтобы пригласить незнакомого альфу, вызывает болезненные спазмы в животе и острое чувство неприязни. Нет, нет и нет! Если и приглашать кого-то, то только подобного Никифорову. Такого же невероятного и прекрасного. — Ты ему лучше коньяк предложи, — меж тем продолжает Пхичит, — больше толка будет. Как там у вас в Японии говорят? Что хочет господин профессор? Стихи, коньяк, а может, меня? Тебе пойдет! Ответом служит прилетевшая диванная подушка и смущенный стон Юри. Пхичит едва успевает отбить ее и защитить тарелку с остатками закуски — Да что? Он оценит! И коньяк, и тебя в его шарфике. Он тоже недавно крышей поехал. С лекций выбегает, по универу бегает за студентами. Вы будете чудесной парой, Юри! Ты, главное… Но договорить у Пхичита не получается. Юри, даром что слабый омега, объявляет ему настоящий подушечный бой и заставляет быстро ретироваться в спасительную кухню под звонкий заливистый смех их обоих.