Аромат с толикой мяты

Тихая трель будильника прерывает утренний сон. Юри протестующе стонет и, не отрывая заспанного лица от подушки, тянется к мобильнику. Шесть утра… — Юри? — такой же заспанный голос доносится с соседней кровати. — Ты куда собрался-то? На время смотрел?.. — Смотрел, Пхич. Спи давай. Я тихонько, мне сегодня к первой, — сонно отзывается Юри, садясь на кровати. И кто только придумал эти первые пары? Всё для того, чтобы замучить бедных студентов. Целый деканат трудится. — К первой? — неверяще переспрашивает Пхичит. — А, ну да. Лекция Старика… Давай, Юри, он тебя ждёт. Со всем потоком. Но мы же знаем правду? — Юри что-то хмыкает в ответ. Что можно принять в равной степени и за да, и за нет. — Покажи ему там класс. Сядешь за первой партой, ресницами похлопаешь… — Пхичит! — протестует Юри. — Какое «за первой партой»? Я иду учиться. Лекции писать. Никифоров тут не причём, он вообще меня отчислить грозился. Просто… я так хочу. — Ну да, ну да… Слышали, — тихое бормотание друга едва можно различить. Пхичит вновь закрутился в одеяло, и всё, что видно Юри — несколько прядей взлохмаченных темных волос на подушке. — Послушать он… Старику привет от меня передавай. Мировой парень. Так в клубе зажигать-то… — Что? — Я… там… Хм-м-м… спа-а…ть… — Ясно. Спи. И что ответить, когда совсем ничего не ясно? Все помнят Виктора на сцене клуба, кроме непосредственно самого Юри. А они там вместе были, на сцене. И даже выступили неплохо, если верить Пхичиту. Юри потом фотки смотрел: весёлые, улыбающиеся лица, и он на Никифорове во всех позах. Вот только фото — не видео. У Юри самого память о вечере, как набор слайдов: вот мы за столиком, вот Крис на сцене, вот я смотрю на снежинки в свете уличного фонаря… Как ни странно, но на лекцию он пришёл первым. Старательно стряхнув снег с ботинок при входе, вошёл в пустую аудиторию. Большое помещение, изрезанное длинными столами, выглядело непривычно темным и сиротливом. Хлопнув по выключателю, Юри направился к самым первым партам, там ненадолго замер, всматриваясь в пространство перед доской. Лекционная тумба и широкий стол. Вот и не ходи на лекции… И чем обычно пользуется Никифоров, когда читает лекции? Стоит за трибуной? Сидит с ноутбуком за столом? Может, вообще по аудитории ходит? Вздохнув, Юри выбрал место в первом ряду, ближе к трибуне. Усевшись на деревянную лавку, выложил новенькую тетрадь и набор ручек, а затем потянулся к краям темного свитера, стаскивая его через голову, — зря, что ли, готовился к лекции — серые кристаллы матово вспыхнули на почти прозрачной водолазке. Ну как прозрачной? Черная водолазка со вставками из сетки и серыми кристаллами, что спускаются витой лентой с правого плеча. Черная крупная сетка скорее подчёркивает наготу, нежели её скрывает. Как Юри утром не вертелся перед зеркалом, а надеть водолазку так, чтобы она прикрывала соски, не получилось. И сейчас темные соски проглядывали из-под сетки, топорща тонкую ткань. Благо, он сидит спиной к остальной части аудитории, а значит, это зрелище должно быть только для глаз профессора. Или, точнее, Вити. Юри Кацуки и Виктор Никифоров. Вместе. Пара. Сколько не повторяй, а до сих пор кажется, что это просто реалистичный сон. И только постоянные сообщения на мобильном да мягкий блеск кольца на пальце уверяют в обратном. Юри переводит взгляд на руку, всматриваясь в золотой ободок кольца, вероятно, уже в сотый раз за последние несколько дней. Тяжёлое и массивное, надетое самим Виктором Никифоровым, оно сияет на его пальце, сообщая, что этот омега занят. Не метка, но кольцо. Углубившись в свои мысли, Юри не заметил, как аудитория заполнилась многочисленными студентами. Только резкий, пронзительный звук учебного звонка вывел из раздумий. Проигнорировав несколько возмущенных взглядов других омег, Юри раскрыл тетрадь и стал ждать преподавателя. Никифоров явился через несколько секунд после звонка. Впорхнул, аки бабочка, легко поднялся по ступенькам и замер, встав за лекционной трибуной, окинул острым взглядом аудиторию. — О, да у нас никак пополнение! Кацуки Юри! — немногочисленные аплодисменты с задних рядов заставляют Юри вспыхнуть розовым и непроизвольно вжаться в парту, избегая лишнего внимания. Никифоров же просто продолжает: — Вот, и аплодисменты. Событие-то какое! Извините, что я без цветов. Не ожидал как-то. Но… — улыбкой Никифорова можно растопить все ледники Арктики, да и Антарктики, вероятно, тоже. — Но ведь вы у нас не последний раз, я надеюсь? Нечленораздельное бормотание из уст Кацуки можно принять за «да» только с большой натяжкой. Но Никифорову хватает. Призвав студентов к тишине, он развернулся к доске и вывел тему предстоящей лекции: «Сергей Есенин. Революция». Слова профессора летят над аудиторией, сопровождаемые мягким шумом перелистываемых страниц и едва слышными разговорами с задних рядов. — …стоит вернуться к такому основополагающему для разговора о Серебряном веке слову, как «жизнетворчество». Мы уже говорили о жизнетворчестве немного в связи с авангардистами и Брюсовым. И нужно сразу сказать… Каким же Никифоров бывает нудным! Модернисты, символисты, декаданс… Юри негромко вздыхает, бросая на профессора один из самых соблазнительных взглядов, на который только способен, затем быстро опускает взгляд, позволяя тени длинных ресниц скрыть игривые огоньки в карих глазах. Впрочем, он все же успевает заметить легкий румянец на щеках профессора. Милый розовый цвет! Такой восхитительный, что Юри не может удержаться и не прикусить нервно кончик карандаша. Никифоров тянется к графину воды. Юри же полностью отдаётся своим мечтаниям, игнорируя слова лекции. Карандаш… И почему это карандаш? Юри абсолютно не против, чтобы его губ касалось сейчас нечто совершенно другое. Намного более приятное и желанное. Если так вдуматься, то когда они с Никифоровым спали? Да так, чтоб на ясную голову, чтоб запомнить вкус губ, тепло кожи, тяжесть чужого тела? Первый раз — Юри был пьян, второй — течка. А третьего и не было. А так хотелось бы… — Мы все знаем про Есенина, что родился он под Рязанью, в деревне Константиново. Мы с лёгкостью можем представить себе константиновские поля, замечательно описанные в стихотворении… — Никифоров обходит трибуну и спускается в аудиторию. Не прекращая монолога идёт вдоль многочисленных рядов. Каждый шаг сопровождается шелестом, шорохом и шёпотом со стороны студентов. Где-то падает книга — Юри косится на учебник — явно не по литературе. Никифоров же усаживается на дальний ряд, как ни в чём продолжая: — Представление о Есенине-ребёнке мы получаем в основном из мемуаров современников. Юри беспомощно оглядывается назад. И что прикажете делать, если его профессор сбежал — затихарился среди студентов и читает лекцию с последней парты? Юри сам готов биться головой об эту самую парту от бессилия. Вот тебе и лекция у Никифорова. Помощь приходит весьма неожиданно. Один из омег поднимает руку и просит профессора вернуться за трибуну, заявив, что первым рядам не слышно. Юри готов расцеловать парня. Никифоров возвращается, обдав Юри лёгким цитрусовым запахом, и становится на преподавательское место. Замечательно. Лукавая улыбка касается губ Юри. Не сомневаясь, что Виктор, даже читая лекцию, не спускает с него взгляда, Юри потягивается за партой. Тянется всем телом, позволяя прозрачной ткани натянуться на в меру мускулистом торсе, и откидывается на стуле, демонстрируя себя во всей красе. Тишина. — Профессор?.. — доносится с зала. — А?.. Да… На чём я остановился? Надсон?.. Муза Есенина… — Никифоров отодвигает стул от учительского стола и, развернув его, усаживается практически спиной к аудитории. Не очень этично, но хорошо слышно, да и студенты могут заняться своими делами. Юри торжествующе улыбается. Шах и мат, господин профессор. Никифоров не смотрит на него, но Юри со своего места хорошо видит изящный профиль профессора. Можно смело любоваться тонкими чертами лица и вспоминать блики света в серебре волос. И бывают же такие красивые альфы! Юри бы сам такому цветы дарил каждый день. Тёмно-алые розы. В знак страстной любви. Или это слишком банально? Может, голубые, под цвет глаз. Никифоров и голубые розы… Или белые. Белые розы, белые розы… Вот же! Что за навязчивая песня. И где он мог её только слышать?.. Звонок звучит неожиданно скоро для Юри. Никифоров интересуется, всё ли было понятно, и обещает продолжить на следующей лекции. Юри закидывает тетрадку в рюкзак, накидывает на плечи свитер и медленно движется к выходу в потоке студентов, ощущая затылком тяжёлый взгляд голубых глаз. Что ж, ваш ход, профессор.