Аромат с толикой мяты

      Взгляд на бесконечную очередь не добавляет оптимизма. Вздохнув, Юри берет красный пластиковый поднос и молча пристраивается за Пхичитом. Несмотря на то, что обеденное время прошло, в столовой довольно многолюдно: несмолкающий гул студенческих голосов доносится от столиков, перемежаемый звоном столовых приборов и негромкой музыкой, льющейся из старенького радио. — Что-то сегодня народа много. Еще у кого-то лекции нет? — интересуется Юри, разглядывая лист меню. Ровные печатные буквы убеждают попробовать щи по-уральски, гречку и котлету «Несвиж», ну или скумбрию — тут уж на выбор. Юри склоняется к скумбрии. — Что брать будешь? — Что? — Пхичит отрывает взгляд от мобильного, на экране которого высвечиваются оповещения социальных сетей. — Тебя только это волнует? Серьёзно?! — Мы в столовой… — потрясённо возражает Юри. — Что я ещё спросить должен был? Я не понимаю. — А я не понимаю, почему ты тут, а не со своим парнем. Да он тебя затрахать уже должен был, а не отпускать с лекции! — Пхич! — Юри едва не роняет стакан с соком, заливаясь возмущенным румянцем. — Мы в столовой! — Да, Юри, в столовой, — едко отзывается Пхичит. — И стоило целое утро наряжаться ради этого? Тебе следует пойти к нему, — Пхичит придвигается к Юри, обвив талию друга, — давай. Ты почти его добил на лекции! — Я… — начинает Юри, но договорить не успевает. — Юри! Кацуки! — раздавшийся за спиной голос не вызывает сомнений в своей принадлежности. И всё же Юри вздрагивает и изумлённо оглядывается, чтобы встретиться с синим цианитом профессорских глаз. — Где ты пропадаешь? У тебя сейчас отработка по русскому! — Я… поесть хотел… пары нет. Слова звучат еле слышно, Юри уверен, что собственное сердце стучит намного громче в груди, заглушая их. Никифоров коротко кивает, соглашаясь: — Пойдём. — Но… — Я тебя покормлю, — обещает Никифоров, хватая Юри за руку и протаскивая его через толпу к выходу. — На отработку! Юри ничего не остается, как следовать за профессором, не слишком задумываясь о словах последнего.

***

Три пролёта лестниц, несколько коридоров и с десяток поворотов остаётся позади, когда Юри наконец выдёргивает свою руку из крепкой хватки альфы. — Куда мы идём?! — вопрос выходит неожиданно громким, отразившись от гладких нежно-розовых стен очередного коридора. — Куда? — Никифоров резко распахивает дверь ближайшего кабинета и, окинув блуждающим взглядом группу изумлённых студентов, извиняется и так же резко закрывает дверь. — Они издеваются все?! Четвертый кабинет! Вот же! — Никифоров вздыхает, стараясь успокоиться. Стоит, прислонившись к стене, лишь грудь быстро вздымается, вторя хаотичным ударам сердца. Юри нравится такой Виктор: с растрёпанными прядями всегда идеальных волос, с нетерпеливым блеском голубых глаз и нежным румянцем по краю острых скул. Такой… настоящий. — Нам нужно найти кабинет. Хоть какой-то. — А твой кабинет? — Занят, Юри. Думаешь, я не привёл бы тебя туда? Давно пора попросить у Якова личный… Пронзительная трель звонка нарушает тишину коридора. Виктор достаёт мобильный из нагрудного кармана, пару мгновений смотрит и возвращает телефон обратно. — Это, наверное, важно… — меньше всего на свете Юри хочет, чтоб у Виктора были из-за него проблемы. — Ты — самое важное для меня, — Юри не спорит, когда нежные губы альфы накрывают его собственные в трепетном, сладком поцелуе. Он полностью растворяется в этом поцелуе, позволив тонкому аромату осесть на его губах вместе с ласковым касанием. — Ленкомната… — Что? — Старая Ленкомната, Юри! Вот уж куда никто не заглядывает, — Виктор отрывается от губ Юри только чтобы взять того за руку, сплести вместе пальцы. Кольцо матово блестит на руке японца, и Виктор не может сдержаться и не поцеловать этот многообещающий кусочек металла. — Идём! Очередные повороты и коридоры. Юри даже не пытается запомнить дорогу, ясно одно — они куда-то спускаются. Пара пролётов — и вот они уже в подвальном помещении. Виктор, всё так же лучезарно улыбаясь, шагает впереди, совершенно не обращая внимания на серые голые стены и тусклый свет электрических ламп. Юри неуютно от этих видов, но он бы последовал за своим альфой куда угодно, хоть в Ад, потому он лишь крепче сжимает узкую ладонь Виктора, наслаждаясь вынужденным контактом. — Пришли, — Виктор толкает массивную, но безликую дверь, и они оказываются в небольшом помещении. — Это Ленкомната? — уточняет юноша, оглядывая многочисленные заполненные стеллажи комнаты. Чего здесь только нет! Полки завалены рулонами старых плакатов, кусками какой-то ткани и кипами потертых, выцветших книг. Некоторые выглядят столь ветхими, что, кажись, рассыпятся от одного неосторожного прикосновения. Взгляд цепляется за картины. Здесь их много. Большие и маленькие, в обрамлении деревянных рам и просто полотна, они лежат на стеллажах и скромно стоят в углах, украшают стены. Почти на всех одно и тоже: острый, словно высеченный из камня профиль мужчины с небольшой бородой и вдохновенным взглядом из-под нахмуренных бровей. Этот же профиль повторяют многочисленные гипсовые бюсты, расставленные на одном из стеллажей. Алая растяжка через всю стену комнаты с надписью о единстве народа и партии также привлекает внимание. — Вить?.. — М? — откликается Виктор. — Ну, технически это подсобка. Но сюда сгрудили столько плешивого хлама, что мы стали называть «Ленкомнатой». Идём! Обходя многочисленные коробки, занятые непонятно чем, Виктор увлекает Юри в центр комнаты к плоским ученическим партам, садит на одну из них. Шею Юри тут же обжигает россыпь горячих, требовательных поцелуев. Это столь приятно, что Юри лишь блаженно стонет, откидывая назад голову и выгибаясь на парте. Пальцы скользят по чему-то пыльному. — Виктор! — возмущенно восклицает Юри. — Я не буду делать это на пыльном столе! Давай, найди что-нибудь постелить. Юри ожидает, что Никифоров будет спорить, не послушает, но профессор лишь кивает и, бросив отрывистое «Сейчас!», скрывается меж стеллажами. Юри же тоже не теряет времени: спрыгнув с парты, он стягивает свитер и кидает его на одну из ближайших коробок, молясь, чтобы там было чисто. Грохот за стеллажами привлекает внимание. — Ты в порядке? — интересуется Юри. — Да, споткнулся об одну, — доносится приглушенное слева. — Сейчас буду! Юри быстро поправляет водолазку, взлохмачивает волосы и усаживается обратно на парту, придав телу полную соблазна позу. Виктор появляется спустя пару мгновений с перекинутым через плечо отрезом кумачовой ткани — Юри не хочет знать следующий лозунг, хватает прищура карих глаз и призывно протянутой руки с гигантской картины во всю стену — и белом войлочном колпаке с золотой и серебряной вышивкой. В руках — домбра. — Нашёл, когда об коробку споткнулся. Представляешь? — счастливо поясняет Виктор, сияя аквамарином глаз. — Я ж играл когда-то на разных! И на ней могу, наверное. Виктор прислоняется к стене, перебирая пальцами тонкую леску струн. — Но… — Взгляд Никифорова по-детски растерян. Просто колодцы безбрежного отчаянья и изумления. — Я не знаю слов. Могу только это… «Светит месяц, светит ясный…» Рука опять ложится на струны, извлекая несколько звуков. Серьёзно?! Промотать пару, запереться в подсобке и… слушать домбру с завываниями Никифорова?! Юри нервно сглатывает и призывает всех богов пантеона во главе с Аматэрасу для спокойствия. Глубокий вдох. — Серьёзно? — Юри призывно облизывает губы и посылает Никифорову насмешливый алчный взгляд. — Хочешь поиграть? У меня есть более подходящий инструмент, Витя… Чистое удовольствие наблюдать, как глаза Никифорова меняют цвет, превращаясь из невинно-голубых в греховно-синие. Цвет страсти и вожделения, алчного желания обладать. Изменение запаха приходит потом: сладковатый флёрный он сменяется на густой и насыщенный. Юри мог бы вечность дышать только им! Очередной призывный взгляд из-под веера пушистых ресниц, и Юри протягивает профессору руку, отзеркаливая нарисованный жест. — А черт с ней, домброй, — Никифоров легко откидывает инструмент в сторону, заставив деревянный корпус протестующе звякнуть. Юри не замечает, как сократилось расстояние между ним и Виктором. Осознает только горячее дыхание на своём лице и властные, нетерпеливые руки, повторяющие линию его позвоночника. Ажурная ткань водолазки натягивается, царапая чувствительную кожу, Юри не может сдержать довольного стона. — Мой!.. — хрипит Виктор в унисон, — мой… такой красивый… Как же я хотел к тебе прикоснуться! Взять прямо там, на лекции… Прямо перед всеми, чтоб знали… завидовали мне… Бессвязный шепот Никифорова звучит музыкой для Юри. Он придвигается ближе, обхватывая талию альфы крепкими бедрами, трется, чувствуя как намокает ткань джинс. Стол качается и скрипит. Юри всё равно. Он хочет принадлежать. Реальность вспыхивает звездами, когда влажный жар касается его сосков. — Виииктор! — вскрикивает Юри. — Ах!.. Да… да… Хочу тебя!.. Его стоны и крики отражаются от стен, возвращаясь призывной мелодией. Мелодией мобильного Виктора. — Не бери, — умоляет Кацуки, практически извиваясь на скрипящем столе. — И не думал, — Виктор отбрасывает звонящий телефон в сторону. — К чёрту всех! Меня нет. Никифоров резко склоняется над Юри, закидывая ноги японца себе на плечи. Издав последний жалостливый стон, парта кренится на подкосившихся ножках и рассыпается. Юри ошеломленно задыхается, лежа в обломках бывшей парты и прижатый сверху телом Никифорова. Судя по широко распахнутым голубым глазам, Никифоров удивлён не меньше. — А я всё думал, откуда здесь нормальные парты, — вздыхает Никифоров, — один лом… Волна дрожи от сдерживаемого смеха пробегает по телу Юри. Он не должен смеяться, но… Это так смешно! Громогласные удары сотрясают дверь. — Виктор! Открой немедленно! — доносится грозное из-за двери. — Я знаю, что вы там! Открывай, или я тебя уволю! — Ректор? — спрашивает Юри. — Ему-то что надо? У тебя форточка, у меня отработка. Блондин утыкается лбом в округлое плечо, мазнув шею японца нежным шёлком волос. — Виктор? — Да какая там форточка, так… практическое занятие, — наконец отзывается Виктор. — Я им самостоятельную дал, пусть занимаются… Боже! Юри всё же не может сдержать громкого смеха. Смеётся до слёз из глаз, игнорируя озадаченный взгляд Никифорова. Да уж, сходил на лекцию…