Он ненормальный.

— Она пахла мятой и клубникой. Обожала зелёный, но никогда не носила одежду этого цвета. Считала, что ей не идёт, но она идеальна, разве может что-то ей не подходить? Она любила жвачку с ментолом. Никогда не вытаскивала наушник из уха, и если не смогла расслышать, переспрашивала тысячу раз, и это раздражало, — он говорил так искренне, без капли горечи, будто она жива и вот-вот зайдёт с кружкой горячего какао. Я не понимаю, как можно хранить в памяти столько несущественных мелочей, при этом умудряясь помнить что-нибудь ещё. Он говорил без остановки уже более двух часов, а потом вздохнул и замолчал секунд на десять. — Никто никогда её не заменит, — прошептал он, и эти слова болью отдались внутри меня. — Ты любил её? — Больше жизни. — Но ты всё ещё жив. — Последнее, что она сказала: «Будь счастлив», и я обещал ей. — Ты боишься? — Я боюсь забыть её. Хоть мельчайшую деталь, хоть что-то. Я не хочу любить кого-то, если это не она. Она не может быть счастлива, и я не должен. Я не хочу улыбаться кому-то кроме неё, я не хочу разговаривать с кем-то кроме неё. Я не имею права быть счастлив без неё. Ты здесь и сейчас лежишь на моих коленях, а должна она. Я чувствую, как предаю её, запоминая чужие привычки. В моей памяти отпечаталось лишнее, и я боюсь забыть её. Ты лезешь в мою голову, а я этого не хочу. — Прости. Мне… лучше уйти. — Нет. Только с тобой я не помню ту ночь. И не хочу видеть её. Я помню её глаза в тот момент, полные страха, я помню её кровь на своих руках, я помню последний вздох, я помню привкус её крови на своих губах, помню шёпот, помню каждую деталь. Я потратил много времени, чтобы забыть этот ад, но так и не смог. Это снится мне каждый раз, но только не с тобой. И сейчас я понимаю, что нас связывает друг с другом. Ночные кошмары. — Ночь меняет тебя. — Ночью меня не будут осуждать, так что я могу быть собой. — Ты же знаешь, что ты не у… — Я не помню. — Что? — Я не помню… не могу вспомнить и не уверен, что хочу. Помню только её кровь. Много крови. Помню, как она умирала, а я не мог уже ничего сделать. А ведь если… о, господи. — Ди, ты не мог. — Я не знаю, Томми, я не знаю… — Вряд ли она в последний момент своей жизни желала бы счастья тому, кто её убил, не думаешь? — произношу я и поднимаю на него глаза.       По взгляду я понимаю, что он даже не задумывался над этим. Господи, он жил столько времени с мыслью, что убил её… я бы не смог. Точно знаю, что я бы так не смог. Просто умер бы, наверное, или сошёл с ума. Но… разве он не сумасшедший? Он, наверное, после этого и стал таким… — Ди? Он закрывает лицо ладонями. Я чувствую, как он вздрагивает. Он… плачет?! О, господи, это я виноват, не нужно было спрашивать… — Дил, я прошу тебя. Ты ни в чём не виноват, — я сажусь на его колени и обнимаю, гладя по волосам. — Я скучаю по ней… — шепчет он, всхлипывая. — Я знаю.       Он убирает руки от лица, и я прячу взгляд. Не могу видеть, как он плачет. Он такой хрупкий сейчас. Такой беззащитный. Я дотрагиваюсь губами его лба. — Я здесь, я рядом.       Он так и уснул на диване, а я лежа сверху на его груди. Я надеюсь, что после таких откровений он не оттолкнёт меня ещё больше. Шесть дней и ночей. Я знаю его так мало, но я так привык к нему, даже к его грубости и холоду. Вряд ли я смогу оставить его, даже если он сам попросит. Утро ставит всё на свои места… — Слезай!       Вот дерьмо. Я быстро встаю и молча направляюсь наверх умываться. Привожу себя в порядок и спускаюсь обратно. — Завтракать будешь? — спрашивает он и сонно потирает глаза.       Я молчу. — Томми? — может, я выбрал довольно странный метод, ведь он будет только счастлив знать, что я не разговариваю с ним. Я молчу. — Обиделся?       Снова молчу. — Я привык к твоей болтовне.       Молчу. — Отлично.       Молча завтракаем, молча собираемся, молча едем. Я и забыл, каково это — не разговаривать ни с кем. Я никогда не был общительным. Есть люди, за улыбками которых скрывается боль. Мою боль никто и не пытался видеть. Это молчание меня не напрягает. Мне комфортно. Я снова начинаю закрываться. Но я нужен ему.       Что странно, в эти дни я мало думал о своём дерьме, ведь его дерьма хватит на нас обоих. Ему не нужен депрессивный, закрытый, суицидальный я, он нуждается в опоре. Я должен быть сильным для него. Вижу, как его руки на руле сжимаются. Кажется, его это молчание как раз таки напрягает. И вот оно, время широкой улыбки. Я просто должен спасти его. Не время думать о себе. Не время.       Смотрю на него и улыбаюсь. — Да что с тобой не так, мать твою?! — он кричит, и я улыбаюсь ещё шире. — Это мой вопрос, — я мог бы промолчать, но понимаю, что не стоит. — Я соскучился по твоему голосу. — Я молчал ровно час. Ты дурак? — Я привык к твоей болтовне. Она бесит и расслабляет одновременно. Не молчи больше.       Он тяжело вздыхает. Не знал, что для него это так много значит. — Ты так мало знаешь меня.       Он смотрит на меня, и в его глазах удивление. — Смотри на дорогу.       Этот час вернул меня прежнего. Мне приходится много работать над собой, чтобы снова надолго не замолчать.