Синица в небе

       – Катерина! – Голос моей матери отскакивает от кухонных стен и ударяет куда-то в мою голову. – Если ты не намерена нормально учиться, я лучше сразу заберу твои документы из колледжа!        – И чем я буду заниматься? – спрашиваю я, продолжая счищать кожуру с картофеля. – Пойду торговать овощами на Октябрьском рынке?        Удар слегка влажного кухонного полотенца приходится на дверцу кухонного шкафчика с посудой, висящего над моей головой. Я вздрагиваю, хотя подобное поведение мамы для меня не в новинку.        – Тебе уже шестнадцать, – произносит она таким тоном, словно этот возраст равен сорока шести годам. – В девятнадцать лет я уже родила твоего старшего брата, Катя, а ты не можешь нормально учиться. Двойка по литературе!        На самом деле я исправила эту оценку еще две недели назад и даже извинилась перед Татьяной Сергеевной, которая только снисходительно улыбнулась мне, будто мы говорили о погоде. Яна, как и Влад, с которым мы обсудили эту ситуацию на одном из последних занятий, посоветовали мне ничего не рассказывать маме, ведь двойка уже затерялась среди других – положительных оценок. Но на сегодняшнем собрании для родителей первокурсников куратор нашей группы рассказала обо всех наших промахах.        – Мам, – начинаю я, убирая нож в ящик, – я учусь. Я стараюсь. Я даже исправила свою оценку по физике. Чего еще ты хочешь?        – Чтобы ты перестала меня позорить, Катерина! – Снова перешла на крик мама. – Ты не в том положении, чтобы халтурить в чем-либо!        Иногда я вспоминаю о том, что сейчас я могла бы учиться в десятом классе, приложи она чуть больше усилий. Конечно, в школу, в которой я проучилась девять лет, меня не приняли бы из-за тройки по физике, но для меня точно нашлось бы место в другом образовательном учреждении. Но мама, махнув рукой на это, забрала мои документы, и я оказалась в колледже.        – Знаешь, мам, – тихо произношу я, чувствуя приближающийся скандал, – мне казалось, что я идеальная дочь.        – Да уж, – фыркает она.        – Нет, правда! – я произношу это громче положенного, и мама тут же бросает в мою сторону убийственный взгляд. – Я делаю все, что ты говоришь. Понимаешь? Все. Но ты все равно чем-то недовольна! Хочешь забрать мои документы – пожалуйста! Я буду целыми днями сидеть дома, натирая полы, а потом, может быть, найду того, от кого рожу тебе внука. Скажем, в восемнадцать. Как тебе? Побью твой рекорд! Этого ты хочешь?        Пощечина обжигает мое лицо, но обижает меня совсем не это. Удивительно – человек каждый раз делает одно и то же, а ты все продолжаешь ждать от него какого-то чуда. Снова и снова.

***

       Раньше я никогда не повышала на нее голос. И никогда не сбегала из дома. И еще ни разу у меня не получалось сдержать слез. Но сегодня, когда мама отступила от меня, я поняла, что не могу остаться.        Она что-то кричала мне вслед, пока я, срывая пальто с вешалки, возилась с дверным замком, надеясь, что ремешок сумки не соскользнет с плеча. Я даже не стала дожидаться лифта, а спустилась по ступенькам, перебирая ногами на автомате.        Уже оказавшись на улице, я поняла, что мне некуда идти. Аня, у которой я прежде оставалась на ночь несколько раз, сейчас, по ее словам, проводила время со своим новым парнем, в которого была влюблена так же сильно, как и в добрый десяток предыдущих кавалеров. К Яне, которую теперь я тоже называла своей подругой, я даже и не думала проситься, потому что у нее, судя по всему, дома было проблем еще больше, чем у меня.        Я шла, даже не размышляя о направлении, пока не осознала, что стою во дворе Синицына. Новосибирск – город большой, даже огромный, и в нем было слишком много темных закоулков. Фонари освещали далеко не все дворы, поэтому запнуться о какой-нибудь булыжник и больше никогда не вернуться домой, было проще простого. Но здесь было так светло, что я могла видеть каждую отдельную травинку, ставшую очередной жертвой первых заморозков.        Я села на скамейку и обхватила голову ладонями, раскачиваясь из стороны в сторону. Я училась быть психологом и поэтому знала, что такое поведение не говорит ни о чем хорошем, но остановиться не могла.        Мне придется вернуться домой. Если не сегодня, то точно завтра, и моя мама не станет церемониться со мной. Я никогда не спорила с ней и не заступалась за саму себя, потому что прекрасно понимала, что это кончится плохо. Моя мать – не из тех людей, что способны выслушивать критику в свой адрес. Она знала все о нападении и ничего – о защите.        Мне не у кого было просить помощи. Мои родители уже несколько лет были в разводе, хоть и продолжали жить в одной квартире. Папа, кажется, перестал считать себя частью этой семьи, поэтому, едва завидев разгорающийся конфликт, уходил в свою комнату. Мои старшие братья, по их же словам, уважали маму, и под этим уважением понималась одна-единственная вещь: даже если однажды она начнет меня убивать, они не скажут ни слова против.        Я поняла, что плачу и подняла голову. Дверь того самого подъезда, в котором живет Влад, была в трех метрах от меня. На коричневом металле кто-то нарисовал довольно милое граффити, но я почему-то расплакалась еще сильнее, вглядываясь в перламутровый блеск розовой краски.        Как-то раз Синицын сказал мне, что ненавидит женские слезы. Он считал их инструментом, с помощью которого каждая девушка пытается добиться желаемого. Что сказал бы он сейчас, увидев как я глотаю эту обжигающую лицо соль, сидя у его подъезда?        С появлением Влада в моей жизни я изменилась. Стала более смелой, более открытой, перестала краснеть по любому поводу и научилась смеяться по-настоящему. Он действительно давал мне не только уроки физики, но еще и уроки жизни, которые, хоть порой и были совсем неочевидными, отпечатывались на моем сознании.        Я помню, как подумала о том, что влюбилась, увидев Синицына первый раз в своей жизни. Но до меня не сразу дошло очевидное: «влюбиться» и «полюбить» - понятия абсолютно разные, и если с тобой случилось первое, то ты еще можешь побороться за право дышать свободно, но если второе – выхода нет.        Наверное, Влада всегда только любили. По-настоящему. Потому что он очаровывал, с каждым произнесенным словом крепче и крепче затягивая веревку на сердце очередной девушки. Осознание того, что и я попала в эту ловушку, было горьким, но все же отдавало какой-то невыносимой сладостью.        «Я люблю тебя», – думала я, глядя Владу в глаза, пока он объяснял мне очередные формулы. Я держала эти страшные слова за зубами, потому что никогда не была дурой и понимала, что мое признание поставит жирный крест на наших занятиях. Еще я осознавала: с Синицыным мне ничего не светит, но у меня еще есть время, в которое я могу быть рядом с ним. Я не хотела тратить эти драгоценные минуты ради признания, которое Владу не было нужно.        Последний раз окинув взглядом дверь подъезда, я встала и, отряхнув пальто, собиралась уйти. Мама, конечно, будет ликовать, потому что осознание победы надо мной для нее слаще любых конфет. Вытерев с лица слезы тыльной стороной ладони, я сделала несколько шагов вперед.        – Так-так, – услышала я насмешливый голос Синицына. – Что тут делает моя не самая сообразительная, но точно самая красивая ученица?        Я обернулась и увидела его. Влад крутил в руке ключи от машины и расслабленно улыбался. Его глаза блестели, будто он был пьян, но я знала, что это было не так. Синицын вдруг переменился в лице и, в два шага преодолев расстояние между нами, приподнял мое лицо, обхватив сильными пальцами мой подбородок.        – Ты плачешь, – констатирует он, не отпуская меня.        – Уже нет.        – Но точно плакала до этого, – жестко произносит Влад. – В моем дворе. Больше не было мест?        Ну, конечно. Чего я ждала от него? Объятий и какао?        – Так получилось, – отвечаю я. – Отпусти, пожалуйста, мне больно.        Вместо этого он только ослабляет хватку, продолжая окольцовывать мой подбородок. Не помню, чтобы хоть когда-нибудь видела Влада настолько злым.        – Пойдем со мной, – говорит он, хватая меня за руку.        – Куда? – не понимаю я, но не сопротивляюсь.        – Ко мне, – глухо бросает он. – Не зря же ты пришла? Тебе что-то нужно. Вот я и хочу узнать, что именно. А на улице уже холодно. Не хочу заболеть.        Я, приложив все силы, что есть в моем арсенале, выдергиваю свою руку. Влад оборачивается, пригвождая меня злым взглядом к асфальту. Чувствую, что в уголках моих глаза снова собираются слезы. Плакать при нем – это преступление. Как и моя любовь.        – Мне ничего не нужно от тебя, – шепчу я сквозь ком в горле. – Ничего. Только позволь мне уйти. Умоляю.        Он качает головой. Я знаю эту его привычку – добираться во всем до самой сути, но то дно, которое он пытается нащупать, разозлит его больше прежнего. Я смотрю на него умоляющим взглядом, который любого другого смог бы поджечь, но ледяное сердце этого Кая не способен растопить ни один огонь.        – Я говорил тебе, Катя, что не выношу женских слез. Помнишь?        Я киваю.        – Плакала бы ты в другом месте, я бы прошел мимо, но ты здесь, – Влад выдыхает облачко холодного воздуха. – Практически в моем доме. Думаешь, я поверю, что это – случайность?        Мне хочется быть храброй. Я делаю крошечный шаг вперед и тихо произношу:        – Я повздорила с мамой и ушла из дома.        – Ко мне? – Он практически усмехается, и это – больнее всего. – Не очень хороший выбор, Катя.        – Нет, не к тебе, – качаю головой я. – Я ушла в никуда. Просто шла по городу и оказалась здесь. Я не собиралась оставаться, не собиралась звонить тебе, чтобы ты впустил меня.        – И куда тогда ты собиралась идти?        – Домой. – Я развожу руками. – Знаю, что это глупо. Убежать, чтобы вернуться меньше, чем через два часа. Но у меня нет выбора.        От осознания того, насколько жалко я сейчас выгляжу, меня передергивает. Маленькая и расстроенная семнадцатилетняя девочка – это явно не тот образ, что способен понравиться такому человеку, как Влад.        – Я просто пытаюсь быть храброй, понимаешь? – неожиданно спрашиваю я. – Никогда прежде я не поступала так, но сегодня, кажется, мое терпение исчерпало себя. Я – не скандальный подросток, Влад, но моя мама…        Он вскидывает голову, и я обрываю предложение на середине. Синицын слишком высокий, и сейчас я не вижу его глаз, а поэтому даже не могу понять, злится он или нет. Влад тяжело и шумно вздыхает, а потом снова подходит ко мне и берет за руку. В этот раз – практически нежно.        – Мне нравятся храбрые девочки, Катя, - улыбается он. – Но не нравятся заплаканные. Пойдем. Останешься у меня.        – Я не могу.        – Брось, – гораздо тише, чем прежде, говорит Влад. – Хочешь быть храброй – будь. Убежала из дома, вернись хотя бы утром. Или ты боишься, что я съем тебя вместо ужина?        – Нет, – качаю я головой. – Тебя я точно не боюсь.        И он вдруг смотрит на меня каким-то грустным взглядом, в котором я вижу чистое сожаление.        – А зря, – шепчет Синицын и ведет меня к подъезду.        Мне кажется, что я иду прямиком в пропасть. И впервые рядом с ним чувствую страх.