Синица в небе

       Утром мы завтракаем в гробовой тишине. На часах – чуть больше шести, и судя по красным глазам Синицына, он с радостью бы лег обратно в постель, а не устраивал со мной чайно-прощальные церемонии.        – Ты сова, да? – спрашиваю я, откусывая внушительный кусок от бутерброда.        – Скорее, какая-то чокнутая птичка, которая ложится поздно, а вот встает с петухами, – улыбается он, почти залпом опустошая чашку. – Какой режим у синиц?        Я пожимаю плечами:        – Наверное, такой же, как у тебя.        – Бедная птичка, – фыркает он. – Мне ее жаль.        Из моей груди вырывается робкий, неуверенный, но все же смех. Влад подмигивает мне и наполняет свою чашку уже третьей порцией чая с бергамотом. Если не считать красных, практически таких же, как у вампиров из второсортных сериалов, глаз, он выглядит слишком хорошо для шести утра. И гораздо лучше, чем я.        – Тебе тоже куда-то нужно? – интересуюсь я.        – Да, – кивает Синицын. – Получать высшее образование.        – В такую рань? – удивляюсь я. – У нас колледж открывается в девять.        – Поэтому ты такая халтурщица, Катя, – язвит он. – Спишь до обеда, а потом еле-еле решаешь задачи.        Я не нахожу ничего лучше, чем показать Синицыну язык. Плевать, что он – взрослый мужчина, к тому же, мой репетитор. Вчерашним вечером мы окончательно сбросили все маски.        – Очень по-взрослому, – продолжает издеваться Влад. – Ну что, птичка моя, поехали? Я подвезу тебя до дома.        Мне хватило прошлой поездки, поэтому я отрицательно качаю головой. Я не хочу смотреть на то, как Синицын водит машину и медленно умирать. Это зрелище не для слабонервных, тем более, он закатал рукава кипенно-белой рубашки, а это – прямая дорога в мой персональный ад.        – Во-первых, не нужно тут качать головой. Ты сядешь в мою машину, даже если придется заталкивать тебя туда силой. Во-вторых, посуду помою вечером, – отмахивается Влад от моего предложения навести порядок. – Одевайся, я возьму документы и вернусь.        Я успеваю обуться, завязать шарф и практически до конца застегнуть пальто, когда он возвращается и кладет руки мне на плечи. Я замираю, практически ощущая теплоту мужского тела своей спиной.        – Я не шутил вчера, – вкрадчиво напоминает Влад. – Ничего не может быть. Между нами.        Я киваю. Мне не горько и не обидно. Наоборот, я радуюсь, что наши занятия будут продолжаться, что Синицын не выставил меня за дверь после признания. Но и чувства того, что все может быть так, как раньше, у меня уже нет.        И именно это пугает меня.        – Конечно. Я поняла это с первого раза.        – Да, – как-то быстро соглашается он, – в отличие от закона Ома, который ты так до сих пор и не удосу…        Я резко оборачиваюсь и, вскинув голову, произношу на одном дыхании, глядя в почему-то потемневшие карие глаза:        – Закон Ома – эмпирический физический закон, определяющий связь электродвижущей силы источника с силой тока, протекающего в проводнике, и сопротивлением проводника.        Рука, которую он так и не убрал с моего плеча, сжимается сильнее. Это практически больно.        – Лучше бы ты молчала, – неожиданно отвечает Влад.        А это – гораздо больнее.

***

       Когда Синицын паркуется у моего подъезда, я сразу же открываю автомобильную дверцу. Мы не сказали друг другу ни слова за эту короткую поездку и, наверное, это было к лучшему. Два занятия Влад бесновался, потому что я никак не могла запомнить это дурацкое определение, а сегодня, когда я, наконец, смогла выдать его без малейшей ошибки, он разозлился еще сильнее.        – Подожди, – останавливает он. - Сейчас ты выйдешь из машины и пойдешь домой.        Я бросаю взгляд в его сторону. Влад смотрит на лобовое стекло, показывая, что я гораздо менее интересна ему, чем асфальт в моем дворе.        – Я так и собиралась.        – Не лги, – слышу я в ответ. – Ты собиралась постоять у подъезда, дождаться, пока я уеду, а потом отправиться в свой ненаглядный колледж.        Я удивленно изгибаю бровь. Синицын меньше всего похож на экстрасенса, но умудряется попасть в точку.        – Ты просто не знаешь мою маму, Влад, – пытаюсь оправдаться я. – Она убьет меня прежде, чем я переступлю порог.        – Она – твоя мать, а не вселенское зло.       – Да, но…        – Без «но», Катя, – перебивает он. – Ты убежала из дома, она наверняка нервничала, и вряд ли захочет снова потерять тебя. Обсудите все. Может, это научит вас обеих быть терпимее и не бросаться в омут с головой.        Мне хочется ответить ему, что для человека, которому плевать на меня, он слишком сильно углубился в мои семейные проблемы. Но Влад никогда не позволит мне даже до конца воспроизвести эту мысль вслух, поэтому я молча киваю, закусывая нижнюю губу, чтобы не сболтнуть лишнего.        – Жду тебя завтра на занятие, – напоминает Синицын. – Теперь можешь идти.        Я выхожу из машины, всеми силами стараясь побороть желание обернуться. Когда спустя несколько секунд я распахиваю дверь в подъезд, белая «Инфинити» за моей спиной, наконец, трогается с места.        А я захожу внутрь.

***

       Мама обнимает меня так сильно, что на глазах выступают слезы. Она что-то долго и путано говорит мне о том, как ей жаль, целую вечность разглядывает то место, где должен быть синяк от ее пощечины, а потом искренне радуется, что его все же нет. То ли от рассеянности, то ли боясь начать новый скандал, но мама забывает спросить меня о главном: где я была всю ночь.        Я еще раз завтракаю, стараясь внимательно слушать рассказ о том, как дочь моего старшего брата решила остановиться на занятиях в хоре и оставить танцы. Мне кажется, что хореография Насте подходит больше, но решаю никому ничего не советовать.        Уже в конце разговора мама берет меня за руку и, заглянув в глаза, задает роковой вопрос:        – Где ты была?        Сказать неправду хочется слишком сильно. Но мама может проверить мое «алиби», поэтому варианты с Аней и Яной отпадают. А других подруг у меня просто нет.        – У Владислава Сергеевича, мам, – едва слышно говорю я. – Я ночевала у него.        Она вздыхает – резко и тяжело.        – Он…        – Мама, – не даю ей договорить я, – послушай. Я не должна была сбегать, а тем более, ночевать у взрослого мужчины, особенно учитывая, что он мой репетитор. Но мне было страшно. И я запуталась.        Кажется, эти слова успокаивают ее, потому что в ответ мама только кивает и встает из-за стола. Уже у порога она неожиданно бросает:        – Хороший был бы зять.        – Да уж, – едва слышно отвечаю я.        Мама уходит, и я остаюсь в одиночестве. Маленькое окно в кухне выходит на старенькое здание школы, в которой я проучилась девять лет. Это была далеко не элитная гимназия, и качество знаний по многим предметам соответствовало ее фасаду, поэтому в колледже мне порой было нелегко.        Иногда я наблюдала за Яной, которая очень часто сидела в столовой или библиотеке и, смешно нахмурившись, пыталась разобраться с тем или иным домашним заданием. Учеба давалась ей гораздо легче, особенно физика. Владу стоило бы заниматься именно с Нестеровой – это был бы настоящий поединок двух умников.        Яна бы никогда не поступила так опрометчиво. Я не представляю ее влюбленной в мужчину, который был бы на десять лет старше, чем она. Она бы не хлопала глазами на каждом занятии по физике, ей бы не пришлось проговаривать никому ненужное «я тебя люблю».        Что скажет Нестерова, расскажи я ей про Влада? Что я идиотка? Что мне лучше заняться учебой и не думать о глупостях? Этого я никогда не узнаю, потому что Яна никогда не узнает об этом.        Моя любовь не нужна Владу, рассказы о ней подавно не нужны Нестеровой.        Я встаю из-за стола и еще раз смотрю на школу сквозь грязное от дождя окно. Впервые я думаю о том, что было бы лучше, окажись я другим человеком.

***

       «Завтра», в которое Синицын ждал меня на занятие, наступает слишком быстро. Впервые я иду к нему на занятие без энтузиазма. Впервые опаздываю на целых двадцать минут. Впервые хочу расплакаться у него на груди, когда он распахивает дверь, чтобы впустить меня в квартиру.        – На улице дождь? – спрашивает он, глядя на мое мокрое пальто.        – Нет, – язвлю я. – В лужу упала, так понравилось, что решила полежать. Поэтому опоздала.        Влад не улыбается, потому что не смешно. Но и почему-то не злится, хотя это вполне в его характере. Он отходит в сторону, чтобы я могла раздеться и снять обувь, и я чувствую, как его взгляд буквально прожигает мою спину.        – Влад, может, сегодня сделаем выходной? – предлагаю я, не оборачиваясь.        У меня была слишком плохая ночь, в которую я увидела десятки кошмаров. В колледже уже два дня нет Яны, потому что она неожиданно заболела. По литературе я снова получила три. Но самое главное – я осознала, что находиться рядом с Владом мне тяжело.        Признание должно было тяжелым грузом слететь с моих плеч, а на деле тянуло меня на дно. Мне нужна была помощь Синицына в физике. И был нужен он сам. Но я могла рассчитывать только на первое.        – Я отменяю целую кучу дел, чтобы провести занятие, – говорит он, когда я нахожу в себе силы, чтобы обернуться. – О таких вещах нужно предупреждать заранее.        Я плетусь за ним на кухню. На автомате падаю на белоснежный стул, оперевшись спиной о кухонную тумбу. Мне хочется закрыть глаза, но Синицын меня точно убьет за это, поэтому я фокусирую взгляд на его сосредоточенном лице. Идея далеко не лучшая, учитывая мои чувства, но ничего другого я придумать не могу.        Влад снова рассказывает что-то о механике. Слова пролетают мимо моих ушей, и я понимаю, что трачу и свое, и его время зря. Вслушаться и понять смысл никак не получается, потому что все мои силы уходят на то, чтобы побороть в себе неожиданно появившееся желание податься вперед и поцеловать Синицына.        Все получилось так глупо! Я пришла получать знания, а нашла безответную любовь. Мама искала мне хорошего репетитора, а нашла саркастичного и жесткого человека, который, по его собственным словам, никогда никого не любил, хотя за ним тянулась вереница каких-то девиц, с которыми он иногда разговаривал по телефону, прерывая наше занятие.        Влад говорил им заманчиво-ласковые слова, но в глазах у него не было абсолютно никаких эмоций. Собеседница по ту сторону телефонной бесконечности, конечно, думала о том, с лица Синицына не сходит улыбка, но я видела правду: ему было плевать.        Быть может, у некоторых людей действительно кусок льда вместо сердца? А способность любить они обменяли у дьявола на невероятную красоту? Это бы многое объяснило.        Почему же все так тяжело? Почему я не смогла влюбиться в какого-нибудь паренька из колледжа, который приносил бы мне цветы по праздникам и говорил, что я – самая прекрасная девушка на свете? Как мое сердце – живое и горячее, могло выбрать Влада?        За что?        Я внимательно вглядываюсь в каждую деталь на лице Синицына, стараясь запомнить любую мелочь. Нужно быть честной с самой собой: я не смогу. Это слишком тяжело для меня.        Влад непростительно красив. Он то ли не замечает, то ли специально игнорирует тот факт, что я совсем не слушаю его, и продолжает что-то увлеченно рассказывать. Мне практически смешно, но удается сдержаться.        Я смотрю на него еще несколько секунд, а потом решаю сжечь все мосты. И сгореть вместе с ними.        Влад не успевает договорить фразу до конца, потому что я, резко подавшись вперед, впечатываюсь в его губы резким, болезненным поцелуем. Сердце пропускает удар и начинает биться только тогда, когда я чувствую руку Синицына в своих волосах и движение его губ, которым он… отвечает на мой поцелуй.        – Какая маленькая, смелая девочка, – шепчет он спустя вечность, за которую я смогла умереть и воскреснуть. – Мне нравится.        А потом он перетягивает меня на свои колени.        И целует. Снова и снова.