Синица в небе

       Дышать больно.        Свет слишком яркий даже ночью, воздух слишком спёртый даже при открытом настежь окне, все остальное – слишком громкое, слишком кричащее, слишком…        Слишком.        А еще на небе больше нет звезд. В феврале на темном и матовом полотне должны были яркими огоньками рассыпаться сотни созвездий, а на деле – ничего. Пустота. Просто черный цвет, ничем не разбавленный, без каких-либо примесей света или надежды. Утром, когда солнце встает из-за плотных облаков, светлее не становится; кажется, что длинные золотистые лучики однажды испачкались в этом черном мареве и так и не нашли способа избавиться от темного следа.        Я теперь ношу одежду в тон этому небу, этому солнцу, этой жизни. Черные джинсы, черная водолазка, черный шарф, а на контрасте – мертвенно-бледное лицо без единого грамма косметики. Живой труп с сердцем, что бьется через раз.        На расческе остается слишком много волос, а в отражении зеркала я вижу серебристую прядь. Интересно, седина сейчас в моде? Еще пару движений рукой, чтобы скрыть серебреные волосы от глаз посторонних, а потом закрепить незамысловатую прическу – низкий хвост, черной резинкой. Готово.        В коридоре у обувной тумбы, скрестив руки на груди, стоит один из двух моих старших братьев, словно в ожидании моего появления. Киваю головой вместо обычного пожелания доброго утра и сажусь на маленькую скамеечку, чтобы обуться.        – Кать, тебя отвезти?        Предложение столь неожиданное от вечно куда-то спешащего Жени, что я не сразу соображаю, в чем заключается его суть.        – Куда?        – В колледж, Катя, – ничуть не удивляясь, отвечает брат. – Или ты собиралась в другое место?        Я качаю головой, отвечая и на предложение меня подвезти, и на вопрос о другом месте. Куда мне идти, кроме колледжа? Женя-Женя, ты ведь совсем ничего обо мне больше не знаешь!        – Мы все беспокоимся…        Вот оно что! Я усмехаюсь; лицо чуть ли не трещит по швам от боли, потому что эта недоулыбка – первая за неделю агонии.        – Женя, не о чем вам волноваться! – уверяю я с таким истовым напором, что сама вот-вот в это поверю. – Все хорошо.        – Ты как будто траур по кому-то носишь! – Брат мне не верит. – Что произошло с тобой? Тебя в колледже обидели?        – Нигде меня не обижали! – Так, нужно быть чуть-чуть спокойнее, иначе Женя никогда не закончит свой допрос. – Просто учеба навалилась, да и все остальное… Зима холодная еще.… Много ничего незначащих причин, которые вместе складываются в плохое настроение.        Да, аргументы так себе, но ни на что другое у меня просто нет сил.        – Я тебе все равно не верю.        Снова усмешка, только теперь грустная, но давшаяся мне с такой же болью, что и предыдущая. Отчаянно хочется сказать Жене, что я теперь тоже вообще никому не верю, но мне удается сдержать слова за крепко стиснутыми зубами.        – Верить или нет, обижаться на меня или нет – это все твое право, Жень, – отвечаю я, уже застегивая пуховик. – Больше сказать мне нечего. Извини.        Путь он мне загородить не решается и отходит в сторону. Я выхожу из квартиры, чувствуя себя если не победителем, то хотя бы непобежденной. Женя – это не Игорь, его так просто не проведешь, и он редко сбавляет обороты на пути к истине. Сегодня мне просто невероятно повезло, но в следующий раз (он обязательно будет, сомневаться в этом не стоит) брат не отступит, поэтому придется старательно изображать предыдущую версию самой себя.        Выйдя из темного подъезда, я на несколько секунд замираю, потому что в трех метрах от меня стоит белая «Инфинити». Я знаю, что это не Влад. Знаю, но все равно позволяю оцепенению пронзить меня насквозь. Следующий шаг дается мне с большим трудом, как будто вместо замшевых полусапожек на моих ногах железные башмаки из русских народных сказок.        Февральский ветер бьет по щекам и забирается под пуховик. Как назло, я оставила дома перчатки, и озябшие пальцы приходится прятать в карманах. В троллейбусе, битком набитом людьми, согреться не удается. И хоть я и стою, практически до боли вжатая в вертикальный поручень какой-то тучной женщиной, ощущение такое, словно я – последний человек на земле.        Когда я снова оказываюсь на улице и иду уже вдоль студенческого городка к колледжу, вспоминаю, что сегодня – десятое февраля. И что прошло уже больше недели с тех пор, как Влад…        Одиннадцать дней. На целых четыре дня больше, чем мне казалось. Это удивительно, ведь в первую секунду после того сообщения мне казалось, что я не проживу и часа. А прожила целых…Сколько там? Часов двести? Надо будет потом на калькуляторе посчитать, чтобы быть точной и не приписать себе лишнего «героически прожитого» времени.        Десятое февраля… Это что же значит – до весны осталось восемнадцать дней? А по погоде и не скажешь! Такой холод кругом! Или это я изнутри промерзла и теперь не ощущаю тепла? Оглядываюсь вокруг. Да нет, не я одна такая: вон парень с кафедры физического воспитания идет, дрожа от холода, а за ним – одна из моих одногруппниц, пытающаяся натянуть шапку, кажется, до самого подбородка! И только один-единственный человек, видимо, холода совсем не ощущает. Девушка, идущая впереди меня без шапки, в расстегнутом пуховике, который кажется мне смутно знакомым. Вот же дурочка! Заболеет и даже опомниться не успеет!        Я ускоряю шаг, потому что мне с каждой секундой становится все холоднее, и когда до меня долетает шлейф духов той девушки, смешанный с терпким ароматом морозного воздуха, я понимаю, кто она такая. И понимаю, почему целых два раза мои мысли сконцентрировались на сегодняшней дате.        Это Яна. Сегодня десятое февраля. И у нее – восемнадцатый день рождения, о котором я благополучно забыла, а точнее, провалилась во времени и упустила целых четыре дня существования.        – Яна! – кричу я, чтобы девушка остановилась.        Она узнает мой голос, замирает и оборачивается через плечо. Губы Нестеровой трогает легкая улыбка, но карие глаза становятся серьезными – она смотрит на меня так с той самой минуты, когда я прочитала сообщение Влада и почти… Умерла.        – С днем рождения! – выпаливаю я, останавливаясь перед ней. Моя правая рука автоматически тянется к ее персикового цвета пуховику и зажимает края вместе. – Ты же заболеешь, дурочка!        – Не заболею, – отвечает Яна. – Кровь горячая, как-нибудь согреет!        – Я не принесла тебе подарок, потому что перепутала числа… – Я опускаю руку. Чувство стыда и неловкости на несколько секунд перекрывает кровоточащую болью рану в моей душе. – Прости, я ужасный друг.        – Подарком для меня будет, если ты когда-нибудь снова начнешь улыбаться. Больше мне ничего не нужно.        Я делаю шаг вперед и крепко обнимаю Нестерову. Может, я протянула столько времени просто потому, что все эти дни она была рядом? Не задавала вопросов, вообще никаких и никогда, а просто ходила со мной от кабинета к кабинету, продолжала сидеть со мной за одной партой и страховала во время игры в волейбол, пока я находилась в своем аморфном состоянии. Стала мне настоящей подругой. Не в тот момент, когда мы пили кофе осенью в кафе, и даже не в тот день, когда я спрашивала совета на счет Влада… А сейчас, в феврале, в дни, в которые вряд ли бы кто-то додумался строить дружеские отношения! А Яна ничего не строила, она просто осталась рядом, и все случилось как-то само собой.        – Это, знаешь ли, – тихо говорит Нестерова, когда мы отстраняемся друг от друга, – тоже отличный подарок.

***

       На паре по математике из нехитрых манипуляций с калькулятором я узнаю, что одиннадцать дней – это 264 часа. Даже больше, чем я думала. Я не знаю точно, сколько из этих часов я потратила на то, чтобы попытаться получить от Влада какие-либо объяснения.        Сначала я попыталась до него дозвониться, но равнодушный женский голос твердил о том, что абонент недоступен. Когда учебный день закончился, я сорвалась с места, не попрощавшись с Яной; вызвала такси – непозволительная для меня роскошь, и уже спустя сорок минут стояла у двери, ведущей в квартиру Влада. В домофон звонить не пришлось, потому что передо мной в подъезд заходил мальчишка в забавной красной шапке, у которого были ключи.        Синицын дверь не открывал. И чем дольше я стучала, чем сильнее вдавливала кнопку звонка в стене, тем отчетливее осознавала то, что мне придется уйти ни с чем, потому что Влада в квартире не было. Он уехал/ушел/исчез отсюда, прекрасно понимая, что я приеду и потребую объяснений.        Приеду и буду умолять его остаться.        В конечном итоге я просто сползла вниз по двери, обитой жестким дерматином, и стала ждать. Знала, что Влад не придет, но все равно ждала. А еще я знала, что это действительно конец.        Все и правда, было кончено.        Синицын не бросал слов на ветер. Обещал, что это не навсегда, и ушел. Обещал, что однажды я буду обливаться слезами, и я действительно чувствовала стекающие по щекам соленые дорожки. Но он ведь еще говорил и о том, что любит. Это было нашим «спокойной ночи» и «доброе утро». Неужели Влад солгал? Или его любовь, как и репетиторство по физике, была с ограниченным сроком?        Я выплакала все слезы, продрогла до самых костей и только тогда поднялась на ноги; еще раз посмотрела на дверь, к обратной стороне которой однажды была прижата сильным мужским телом, а потом медленно спустилась вниз по ступенькам.        Одна, вторая, третья…        Я надеялась на лучшее, верила в то, что однажды мне повезет, но точно знала, что никогда больше не окажусь в этом подъезде, не увижу эту дверь, не переступлю порог этой квартиры.        Здесь была история. Красивая, про первую любовь.        Была, а теперь закончилась.

***

       Этот день – тридцатое января - единственный, который я так детально помню. Все, что было дальше, стало одним болезненно-огненным спазмом. Иногда в голове, на секунду освобожденной от этой муки, вспыхивали все новые и новые идеи: позвонить Андрею, ходить по «нашим» местам, найти еще каких-то других друзей Влада. Но ни на один из этих по-настоящему отчаянных шагов я так и не решилась. Не так страшно было никого из этих людей не найти, гораздо хуже и больнее было встретиться с кем-то из них и услышать подтверждение того, что я и так прекрасно поняла из того сообщения.        Поэтому я просто существовала. Ходила в колледж, помогала маме, делала домашние задания. И даже искала, порой, поводы для гордости. Час без слез – значит, молодец. Проснулась ночью всего пару раз, а не десяток, как вчера – вообще высший пилотаж!        И сейчас, сидя рядом с восемнадцатилетней уже Яной на паре и слушая монотонную речь Евгения Андреевича, я, наконец, нашла еще одну причину для того, чтобы не считать себя окончательно жалкой. Физика. Я продолжала на нее ходить.        В первый раз после «дня X» было невыносимо трудно. Я даже собрала небольшую «пробку» из студентов, когда не сразу решилась переступить порог кабинета, но кто-то мягко толкнул меня в спину, и я оказалась внутри. Сердце не разорвалось в груди, кровь не хлынула из моего полуживого тела, а значит, ничего страшного уже произойти и не могло. В конце концов, физика, как наука, ни в чем не виновата. И Евгений Андреевич тоже.        И еще – это я тоже понимаю только сейчас, выводя очередную формулу,- я стала понимать все, что говорил преподаватель, гораздо лучше, нежели прежде. И стараться я тоже стала сильнее. Не благодаря Владу, а вопреки тем обстоятельствам, в которых оказалась.        Может, однажды мы с Синицыным снова встретимся. Совершенно случайно. Мне уже будет совсем не больно, и я буду по-настоящему улыбаться. Влад узнает меня и спросит, как мои дела. Услышит в ответ, что я счастлива, грустно улыбнется и вспомнит, как учил меня физике. А я, забыв о скромности, сообщу о пятерке в дипломе. И он будет мною гордиться.        Он должен гордиться.        Болезненный спазм пронзает грудную клетку. Я переламываю письменную ручку пополам, и темно-синие чернила оказываются на моих руках, на наших с Яной тетрадях, на ее щеке. Евгений Андреевич оборачивается, услышав шум, а потом вопросительно смотрит на нас.        – Девушки, у вас все в порядке?        – Да, Евгений Андреевич, – выпаливает Яна, – ручка потекла. Можно, мы выйдем?        Он кивает. Нестерова встает из-за парты, берет меня за руку и тянет к выходу. Теперь ее ладонь тоже испачкана чернилами. А сама она испачкана моей болью, от которой нельзя отмыться.        – Тише, тише.        Оказывается, мы уже в туалете. Оказывается, я плачу, сидя на подоконнике, а Яна вытирает мои руки влажными салфетками. Зачем? Это все равно не поможет.        – Яна… – Я отдергиваю ладонь. – Не надо. Я сама. Дома.        – До дома еще нужно добраться, – деловито отвечает подруга и снова берет меня за руку. – Тебя в транспорт не пустят без перчаток, все поручни перепачкаешь!        – Пешком пойду.        – В мороз?        Я резко выдыхаю, и после этого Яна не просто отпускает мои руки, а отходит на пару шагов назад. В ее глазах тревога плещется в желании меня спасти, но Нестерова помнит святое правило психологии: нельзя помочь тому, кто этого не хочет.        – Просто сотри этот момент из своей памяти, – хрипло произношу я и спрыгиваю с подоконника. – Сделаем вид, что ручка на самом деле потекла.        – Как скажешь, – слова у Яны застревают в горле, но она все же выталкивает их из себя. – Идем?        – Ты иди, а я догоню. – Я поворачиваюсь лицом к зеркалу, к Нестеровой спиной, но чувствую ее взгляд. – Господи, Яна, ничего я с собой не сделаю! Иди же!        Она слушается и уходит, а я открываю воду. Потом закрываю. И снова открываю, вывернув смеситель. Ледяные капли попадают мне на лицо, но я даже не вздрагиваю. Какая же я дура – смогла поверить в то, что сегодня мне стало легче, забыла обо всех уроках жизни Синицына! Если судьба что-то дает тебе сейчас, то потом непременно потребует платы.        Чем больше плюс, тем больше и минус.        Люди говорят, что на этом правиле держится баланс Вселенной.        Но для психологов это никакой не баланс, а тревожный колокольный набат. Я окончательно закрываю кран и для себя решаю, что сойти с ума в моем случае – не худший сценарий. А шанс забыть все, что было осенью и этой зимой. Забыть Влада, нашу любовь и «день X». Навсегда забыть себя.        И, в какой-то степени, обрести свободу.