Синица в небе

       Через неделю Евгений Андреевич раздает нашей группе тетради, и за самостоятельную работу, которую мы писали лет сто назад, я получаю отлично. И нокаутирующий удар, прямо под дых – лаконичное «молодец» в самом низу тетрадного листа.        Несколько минут я смотрю на оценку и похвалу под ней. Хочется, чтобы тетрадь оказалась Яниной, но почерк мой, а у Нестеровой вообще четверка – немыслимо!        – А ты молодец! – восхищенным шепотом произносит подруга, вторя письменной похвале физика. – А я в уравнении что-то упустила…        Я киваю, словно китайский болванчик. Вроде и поняла, о чем говорила Яна, но слов, произнесенных секунду назад, вспомнить не получается. Встряхиваю копной несобранных волос, надеясь таким образом собрать разбежавшиеся мысли в одну организованную кучку.        Яна накрывает своей теплой ладонью мою ледяную руку, и я вздрагиваю от неожиданности и тепла. Нестерова все также предельно тактична: ничего не спрашивает, мало говорит, приносит мне латте и книги, которые я проглатываю за один вечер. На ее мягкую и спокойную улыбку получается ответить только болезненным оскалом, но Яне достаточно и этого.        Все чаще я думаю о том, что она не задает никаких вопросов просто потому, что и так знает на них ответ. Нестерова все же далеко не дурочка и, быть может, сложила два и два, хоть и ненавидит математику. Можно подойти и спросить обо всем прямо, но я не уверена, что хочу услышать ответ. Пусть продолжает держаться то хрупкое равновесие, зиждившееся не то на хорошей актерской игре Яны, не то на ее же жалости ко мне.        Еще один взмах головой; волосы взлетают вверх, разнося прохладным ветром терпкий аромат кокосового бальзама. Мысли, хоть и не собираются вместе, но все же почти дружно приближаются к условному центру.        Сосредоточиться на голосе Евгения Андреевича – задача не из легких, но я старательно вслушиваюсь в его слова, даже немного подаюсь вперед, пытаясь схватиться за самую суть. Оказывается, мы закончили с механикой и начинаем изучать оптику. Кажется, с этим разделом физики проблем у меня не будет – в школе я даже получила несколько пятерок. Но легче отчего-то не становится.        Я поднимаю глаза, фокусируя взгляд на преподавателе. Евгений Андреевич стоит у доски и быстрыми движениями выводит какие-то формулы, стуча мелом о темно-зеленое дерево. Владу бы пошло быть учителем: объяснять новые темы, отряхивать руки от меловой крошки, заполнять журнал. Проверять тетради, принимать подарки на праздники, оставлять двоечников на дополнительные занятия. Убирать со лба непослушную прядь волос, пока кто-то отвечает у доски; улыбаться в ответ на глупые рассуждения, заканчивать пару раньше, чем прозвенит звонок.        Влюблять в себя глупых семнадцатилетних девочек. Признаваться одной из них в любви. Ничего не обещать. И в итоге сломать ей жизнь.        Яна сжимает мои пальцы; оказывается, все это время она продолжала держать меня за руку.        – Евгений Андреевич, – свой голос я слышу будто со стороны, – можно выйти?        – Куда ты? – шипит Яна и тяжело вздыхает, когда я выдергиваю свою руку.        – Да, Князева, идите.        – И мне тоже нужно!        Нестерова вскакивает со стула, но Евгений Андреевич неодобрительно качает головой.        – Вы же не в детском саду, девочки, – бормочет он, снова поворачиваясь к доске. – Из кабинета выходим по одному.        Лицо Яны расчерчивает пополам болезненная и разочарованная гримаса. Она ничком падает на стул, и ее руки по-кукольному трогательно свисают вдоль тела. Пару секунд я растерянно смотрю на подругу, пытаясь мысленно задушить растущее внутри чувство вины.        – Иди, – одними губами произносит Яна, разворачивается лицом к доске, но потом добавляет, обернувшись через плечо: – Тебе ведь нужно остаться одной.        Я неуверенно киваю, разворачиваюсь на каблуках зимних полусапожек и выхожу из кабинета. Я точно знаю, что Яна все еще смотрит мне вслед.

***

       Вчера на улице рядом с новым торговым центром я столкнулась с Андреем. Лучший друг Синицына куда-то спешил, когда я, поскользнувшись на особенно противном участке дороги, врезалась в него. Он узнал меня не сразу. Сначала просто посмотрел - недовольно и презрительно, но потом, когда темные глаза все же сфокусировались на моем лице, выдохнул:        – Ты?        Я узнала Андрея на целую секунду раньше, чем он меня, поэтому почти уверенно кивнула. Его взгляд изменился, став ошалело-удивленным, будто он ожидал увидеть в этом городе кого угодно, но не меня.        – А ты... – Андрей развёл руками в стороны; его голос был как никогда дружелюбен - впервые с момента нашего знакомства. – Ты неплохо выглядишь!        Я знала, что это не так. Под глазами – темные круги, губы давно потрескались, и на мертвенно-бледном лице выглядит это совсем не нормально. Но, может, Андрей имел в виду что-то другое?        Наверное, я выгляжу неплохо для девушки, которую бросили по смс.        – Спасибо, – лаконично ответила я, чувствуя дрожащие нотки в собственном голосе.        Андрей не уходил. Я почему-то тоже. Мы так и продолжали стоять ещё несколько минут, смотря друг на друга, но не произнося ни слова, будто были актерами немого кино.        – Ты береги себя, – неловко бросил Андрей. – И не держи... Ну, знаешь, не держи на него зла.        Я усмехнулась и кивнула. Лицо Андрея застыло каменной маской. Ему хватило несколько секунд, чтобы понять, что спрашивать я ничего не стану. Молодой мужчина мягко мне улыбнулся, и я представила на одно лишь мгновение, как он, отойдя от меня всего-то на пару метров, наберёт номер Влада и расскажет об этой встрече; о том, что я «неплохо выгляжу» и не собираюсь держать на него зла. Получив практически индульгенцию, Синицын переведёт тему совершенно в другое русло и забудет о моем существовании.        – Прощай, Катерина.        Голос Андрея резанул мне слух точно также, как и «прощай» вместо возможного «до свидания». Я обняла себя руками и крепко зажмурилась, а когда открыла глаза, рядом со мной никого уже не было.

***

       В туалете я уже привычно забираюсь с ногами на подоконник – излюбленное место всех курильщиц колледжа. Окно, хоть и пластиковое, но уже старое, поэтому я чувствую ледяной февральский ветер, просачивающийся сквозь многочисленные щели. Если продолжу в том же духе, то обязательно заболею, но это кажется таким неважным.        Закрываю глаза; сердце стучит так громко, что я слышу его удары в голове. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Никогда не думала, что окажусь одной из тех девушек, которые после расставания с парнем не находят себе место, однако стала именно такой. И дело не в том, что Синицын будто забрал с собой какую-то часть меня. Я не знала до встречи с ним, что толком и не жила. Все, что случилось со мной после исчезновения Влада – это всего-навсего возвращение в «квадрат один», да вот только находиться в этом квадрате теперь было невыносимо.        Я не хочу, чтобы болело так.        Я мечтаю совсем о другом: о будущих и долгих путешествиях, о синем небе со сверкающим на нем солнцем, о музыке, звучащей из колонок в придорожном баре. О чем-то светлом и теплом.        Мечтаю о многом, но получаю только холод и боль. И совсем не чувствую себя живым, нормальным человеком. Я словно тело, которое насквозь пропитано болью и брошено кем-то в хоспис, чтобы даже не дожить – дотерпеть последние дни, отведенные недружелюбной судьбой.        Долго это продолжаться не может: нужно слезть с подоконника и вернуться в кабинет, а после – держать ответ перед Яной, которая, может быть, даже не станет ни о чем спрашивать. Неожиданно для себя самой понимаю, что чувствую странное, удушающее раздражение. Прежде я легко справлялась с подобными вещами; всего-то и стоило, что лечь спать или хорошо выплакаться.        Но сейчас сил нет даже на то, чтобы открыть глаза. И чтобы заплакать. А когда дома я забираюсь под одеяло, чтобы спрятаться от боли хотя бы во сне, грудную клетку сковывает чувство тревоги и страха, а сон так и не приходит. Все, что я получаю – это два часа перед рассветом.        Голову вдруг будто сдавливает тисками, потому что кто-то распахивает дверь в туалет так, что она ударяется о косяк. Иногда с рейдами заглядывают дежурные педагоги, поэтому я молниеносно спрыгиваю с подоконника, едва не рухнув на кафельную плитку, которой устланы и пол, и стены.        – Ложная тревога.        Да, верно. Передо мной не преподаватель, а дерзкая первокурсница с отделения дошкольной педагогики, с которой еще в октябре умудрилась сцепиться Яна посреди столовой. Кажется, тогда они не поделили последнюю порцию вареников. Сейчас девушка насмешливо смотрит на меня, а потом переводит взгляд на окно.        – Второй этаж, – авторитетно замечает она. – Захочешь прыгнуть, только кости переломаешь. Поэтому советую что-нибудь более действенное.        – Что? – ошалело переспрашиваю я.        – Ну, у тебя видок такой, – честно признается будущая сотрудница детского сада, – будто ты выбираешь способ выпилиться. Пардон, – глупо хихикает она, – свести счеты с жизнью. Вот я тебе и говорю: окно в туалете колледжа – вариант так себе.        Девица скрывается за одной из кабинок, напоследок мне подмигнув. Я не хочу думать о ее словах, но думаю.        И когда возвращаюсь в кабинет, они тяжелым набатом продолжают звучать в моей голове.

***

       Субботу и воскресенье я провожу в постели, бездумно разглядывая потолок. Мне удается обвести вокруг пальца всю свою семью: и родители, и братья охотно верят в то, что меня тошнит и знобит одновременно. Прострация неумолимо затягивает, и чем дольше я продолжаю находиться в неподвижном состоянии, тем сильнее ощущаю насколько это правильно в моем случае. Под занавес воскресенья, когда мама приносит мне в комнату ужин, с моих губ едва не срывается просьба забрать документы из колледжа. Но что-то заставляет меня промолчать и на вопрос о том, пойду ли я завтра на занятия, лишь утвердительно кивнуть.        В понедельник я просыпаюсь в шесть утра – после очередных двух часов сна это кажется настоящей пыткой. Вместо привычной одной минуты путь до ванной комнаты занимает пять. Целый час я стою под струями теплой воды, пытаясь выдавить из себя слезы, но ничего не выходит, разве что тяжесть в грудной клетке становится более весомой.        На мне снова черная одежда, и гардеробщицу в колледже это больше не удивляет, поэтому я не слышу ее детсадовских шуточек про траур. Легче от этого, само собой, не становится. А когда раздается звонок на первую пару, меня начинает мутить, потому что Яна не сидит рядом со мной.        Ее нет на занятиях. Снова.        – Нестерова, кажется, хочет быть отчисленной? – Татьяна Сергеевна смотрит прямо на меня. – У нее пропусков больше, чем у всех студентов первого курса! Так что передайте ей…        Я на автомате киваю, хотя даже не слушаю, что там нужно передать Яне. Вместо этого я набираю ей короткое сообщение: «Где ты?», но ответ на него не приходит ни в конце пары, ни в конце учебного дня. Я не сдаюсь и пока жду троллейбус, бесконечное количество раз набираю номер Нестеровой, но она упорно не поднимает трубку.        Что ж, я пыталась.        Дома никого нет. Ставлю чайник, выбираю самую красивую кружку и завариваю самый вкусный чай на свете: «Ночь Клеопатры», мой любимый. Для того, чтобы быть совсем уж честной, пытаюсь дозвониться до Яны еще раз, но так и не слышу ее голоса. К тому моменту, когда я сдаюсь, чай из обжигающе-горячего становится мягко-теплым. Идеальная температура.        Тридцать дней прошло с того дня, как Влад меня бросил. Тридцать таблеток снотворного я отсчитываю и выкладываю перед собой на столе. Лекарство какое-то горько-кислое, к тому же, щиплет кончик языка, но после двенадцатой таблетки это становится так неважно!        Интересно, узнает ли Влад хоть когда-нибудь о моей смерти? Помнит ли он вообще обо мне сейчас и если да, вспомнит ли через десять лет? Ответы на эти вопросы получить мне не суждено, но я хочу, чтобы однажды ему все же сказали об этом. Тот же Андрей, почему нет? Протянет ему стакан с виски и как бы невзначай бросит: «А помнишь Князеву, с которой ты занимался»? Влада передернет и он кивнет. «Я слышал, что умерла она. Несколько лет назад». Синицын глубокомысленно посмотрит вдаль и даже не спросит про причину. Может, бросит равнодушное «жаль». Может, не удостоит мою память даже этим словом.        Плевать. Последнюю, тридцатую таблетку, я проглатываю с большим трудом. Я чувствую тяжесть в голове и усталость, а еще нестерпимо хочется спать. Ну, вот и все. Никакой боли. Никакого страха.        Добираюсь до своей комнаты и ничком падаю на кровать.        Боже, наконец-то я усну.