Синица в небе

       Он учил меня плавать.        По вечерам мы приходили в спортивный корпус его университета, где сердобольный охранник давал нам ключи от огромного бассейна. Я переодевалась в купальник, а выходя из раздевалки, непременно краснела. Влад только усмехался, обнимал меня за плечи и с разбега прыгал в воду. Говорил, что я тоже так могу.        Но я не могла. Я всегда медленно спускалась в воду, крепко хватаясь за бортики. Вода держала меня, но я все равно убеждала себя в том, что тону. И однажды, кажется, в самом конце декабря, это случилось.        Целых две минуты я уверенно плыла, а потом вдруг что-то потянуло меня на дно. Я всплеснула руками и со всей силой своей беспомощности ударила по воде. Я не видела Влада. Я не видела ничего, кроме дна бассейна, к которому была все ближе. Тогда мне казалось, что я умираю, но я выжила, потому что Синицын вытянул меня на поверхность.        Я потом плакала у него на плече, обхватив трясущимися руками его шею. По нашим телам сбегали вниз теплые струйки воды, но я чувствовала только холод. Синеватая поверхность бассейна колыхалась, словно пытаясь заманить меня в свои объятия. Больше я никогда не касалась воды, и Влад периодически отпускал шуточки на эту тему. Я старалась не реагировать…        Умирать – это почти то же самое, что и тонуть, только нет воды и слишком уж темно, да и не ждешь, что кто-то вытянет тебя на поверхность. Но меня все же спасли.        Папа вернулся домой раньше обычного и, сложив мое настроение в последние дни с пустыми блистерами от таблеток в мусорном ведре, получил правильный ответ. Я помню его крик и то, с какой силой он тряс меня за плечи. Помню холод, лизнувший обнаженные участки кожи – это папа нес меня по улице к машине. Помню стук колесиков больничной каталки и причитающий женский голос. Слов, конечно, разобрать не получилось, но догадаться, что именно говорила врач по пути в реанимацию, не так уж и сложно.        Тем более, когда я очнулась – спустя сутки, она их повторила.        – Ну и что, стоил он того? – даже не представившись, поинтересовалась женщина лет сорока в кипенно-белом халате и с фонендоскопом на шее. – Много вас таких…        – Каких? – прохрипела я, а потом заметила шнур от капельницы.        – Глупых, – совершенно спокойной ответила врач. – Тех, кто думает, что вокруг одного парня крутится весь мир. А он, деточка, крутится вокруг солнца.        – Смотря какой мир.        Я отвернулась к стене. Признаваться не хотелось даже самой себе, но я чувствовала, как на дне души колышется трепетное ощущение счастье. Хорошо, что я не умерла. По щекам покатились обжигающие слезы, и рука врача тут же легла на мое плечо. Может быть, женщина и права. Наверное, мы и правда по-своему глупы: любим безотчетно, а когда лишаемся этой любви, пытается свести счеты с жизнью. Да вот только…        Чтобы понять, почему я так поступила, нужно хотя бы на один час стать мной и провести все это время рядом с Владом. Невозможно объяснить словами как это – любить его и быть любимой им же. Такое можно только почувствовать.        – С тобой будет говорить психиатр, – тихо произнесла женщина, когда я стала дышать глубже и ровнее. – Придется ему все объяснить.        – Он все равно не поймет, – усмехнулась я, шмыгая носом. – Правда, сколько таких, как я, он видит каждый день? Оправдательный приговор мне не светит.        – Тебя никто не осудит. Это стандартная процедура. Самое главное, чтобы это… не повторилось вновь.        Я снова ложусь на спину, чтобы видеть лицо врача. Женщина и не подозревает, что теперь меня в лучшем случае ждет домашний арест, а в худшем – мама задушит меня собственноручно. Даже если я захочу что-то с собой сделать, вряд ли хоть когда-нибудь получу даже одну минуту на реализацию своего плана.        – Я совершила это по глупости, – говорю я, прекрасно понимая, что врач хочет услышать именно это. – И, само собой, больше не повторю своей ошибки. Вы правы – земля вращается только вокруг солнца.        Она удовлетворенно кивает. Наверное, повидав на своем веку сотни несостоявшихся самоубийц, врач научилась принимать правила их игры. Никто не хочет казаться сумасшедшим.        Никто не признается, что сделал это осознанно.

***

       Разговор с психиатром длится целых полтора часа. Пожилой мужчина задает не так много вопросов, скорее, мои ответы оказываются слишком длинными. Я пытаюсь быть кристально честной, но на некоторые вопросы отвечаю самозабвенной ложью. Например, я скидываю возраст Влада до девятнадцати лет, чтобы врач не посчитал, что у меня влечение ко взрослым мужчинам. Говорю, что в моей семье все друг друга любят и уважают, опуская ту часть, где мама ссорится с отцом, а потом они объединяются против меня. На вопрос о друзьях у меня тоже свой ответ: две лучшие подруги, одна даже со школьной скамьи. И пусть я не разговаривала с Аней месяца два точно – кто об этом знает?        В самом конце психиатр благодарит меня за разговор и мою «потрясающую открытость». Я отвечаю ему робкой улыбкой, но чувство стыда заполняет грудную клетку до краев. Я лгала, чтобы не казаться сумасшедшей, но ложь – это, наверное, тоже безумие?        Когда в палате появляется моя мама, я сажусь в постели, стараясь не делать резких движений, чтобы не выдернуть шнур от капельницы. Как должна поступить женщина, когда ее дочь пытается свести счеты с жизнью? Что клокочет в груди сильнее: страх, злость, разочарование?        Я смело смотрю матери в глаза, потому что бояться мне уже нечего. Она склоняет голову набок, и я вижу влажную дорожку, расчертившую правую сторону ее лица. Виноватый вздох, вырвавшийся из моей груди, медленно оседает у маминых ног.        – Как же так? – шепотом спрашивает она, оставаясь на месте. – Раз тебе было плохо, что же ты…        – Прости, мам, – я отворачиваюсь от нее. – Это бы ничем не помогло.        – Мы – твои родители! – мама повышает голос. – Как ты могла так поступить с нами? Как ты могла так поступить с собой?        Я не стану говорить ей, что себя мне уж точно не жаль.        – Это был… порыв, мама, – очередная ложь заполняет пространство палаты. – Обещаю, что я больше никогда так не поступлю.        Но, судя по выражению ее лица, это не те слова, в которых она нуждается.        – Тебя поставят на учет к психиатру, сообщат обо всем в колледж и полицию. К нам примчатся сотрудники опеки – быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Как я буду смотреть в глаза соседям?        Маму всегда волнует мнение других людей. Вот и сейчас она больше беспокоится о статусе нашей семьи в глазах соседей, нежели о каких-то более важных вещах. А может, оно и к лучшему, потому что мне не нужна гиперопека и излишнее внимание со стороны родителей и братьев.        – Меня не поставят на учет, мама, – говорю я, надеясь, что ее это обрадует. – Психиатр оказался понимающим человеком. Никто не узнает о том, что случилось. Ни полиция, ни соседи, ни колледж.        Я ложусь сначала на спину, а потом отворачиваюсь к стене. Мне кажется, что расстояние между мной и мамой стало запредельным, а земля вообще пошла трещинами, которые однажды превратятся в огромную пропасть. Я не ждала от семьи понимания и поддержки, но представляла себе крики и скандалы, от которых тряслись бы стены соседних палат. Но то ли у мамы не было сил, то ли не было желания, то ли она поняла всю бесполезность своих увещеваний, итог был один: я увидела нечто похожее на равнодушие.        Может, как и я, мама просто перегорела.

***

       Через два дня меня выписывают из больницы.        Спустившись по лестнице сначала в приемный покой, а потом, оказавшись в холле, я вижу сидящего на жестких металлических лавках Женю, обхватившего голову руками. Он, как и Игорь, ни разу меня не навестил, но почему-то приехал, чтобы забрать.        – Я же говорил, – брат поднимает голову, услышав мои тихие шаги, – что не верю тебе.        – Да, – киваю я. – А я говорила, что это твое право.        – Если бы я присмотрелся чуть лучше, если бы обратил больше внимания…        – Хватит, – перебиваю я, – пожалуйста. Это все равно бы случилось, независимо от того, сколько бы усилий ты приложил.        Женя вскакивает на ноги.        – А мама сказала, что ты жалеешь!        На нас наверняка смотрят другие люди, но мне, если честно, совершенно плевать. Я беру Женю за руку и, глядя в его темные глаза, признаюсь:        – Мама сказала правду; мне действительно жаль, но… – Я перевожу дыхание. – Но я бы все равно это сделала. Это оказалось глупым лишь после, а тогда, в самом начале, казалось правильным.        – Пожалуйста, Катя, – тихо произносит Женя, – не делай этого больше. Обещаю, мы во всем сможем разобраться. Ничто не стоит твоей жизни.        Он крепко обнимает меня, и я накрываю ладонями его широкую спину. Женя – единственный, кто никогда меня не осудит и всегда поймет. Но я была с ним честна: его усилия действительно ничего бы не изменили.        – Ну что, поедем домой? – спрашивает он и отстраняется.        – Да.        Когда я выхожу из больницы, в лицо мне ударяет холодный зимний ветер, и я окончательно понимаю, что это не вызывает во мне совершенно никаких эмоций. Как и поездка домой. Как и равнодушие мамы. Как и понимание со стороны Жени. Ни радости, ни грусти.        Ничего.        Я слышала, что такое иногда случается. Кто-то просто жмет на выключатель, и все гаснет. Сначала нет ничего кроме тьмы, но потом ты к ней привыкаешь и больше ни обо что не спотыкаешься, когда идешь. Черный цвет размывается, становясь грязно-серым, как пыль, оседающая абсолютно на всех поверхностях. Без красок даже проще, потому что взгляд ни за что не цепляется, а значит, нет никаких остановок. Ты продолжаешь идти. И, пусть ты и не знаешь, куда именно держишь путь, самое главное, что ты идешь.        Движение – это ведь и есть жизнь, верно?        Может быть, в конце окажется, что все это время я шла прямиком в пропасть или пропустила какой-то важный поворот. Но в одном я уверена: разочарование меня не настигнет. Как и страх.        Мне не будет страшно.        Ведь я больше ничего не чувствую.