Синица в небе

       На учет меня и правда, не поставили. Какое-то время мама ждала, что к нам домой заявится проверка, но и этого не случилось. В итоге моя попытка самоубийства забылась, стала чем-то несуществующим – историей, которая случилась не со мной, а с кем-то другим, с человеком, у которого была плохая жизнь. А у меня жизнь, как теперь постоянно твердили родители, хорошая.        Многие вещи пришлось научиться делать заново: улыбаться, делать заинтересованное лицо, придумывать причины и планы, которые заставляли по утрам подниматься с постели. Наверное, я сильно преуспела в актерском мастерстве, ведь, так до сих пор ничего и не чувствуя, я заставила всех остальных поверить в то, что со мной все в порядке.        В колледж я возвращаюсь через несколько дней после выписки. Впервые за долгое время надеваю не черное: темно-синюю юбку и белую свободную рубашку; это тоже часть моего счастливого, довольного жизнью образа. Волосы, которые после вечернего душа я закрепила в гульку, теперь аккуратной волной рассыпаются по спине.        Идеально.        В коридоре первого этажа я встречаюсь с Яной – сначала взглядом, а потом и сама уверенно двигаюсь ей навстречу. Она, конечно, все эти дни мне звонила, потому что наверняка ее напугали мои звонки в день, за которым последовало мое исчезновение. Я ни разу не взяла трубку, потому что не знала, что ей сказать.        А сейчас, кажется, знаю.        – Я болела, – выпаливаю я, прежде чем Нестерова хоть что-то успевает сказать. – Прости.        – Я тоже болела, – кивает она, опуская глаза в пол, – поэтому не взяла тогда трубку.        По интонации ее высокого голоса я понимаю, что Яна не так уж и верит в мою болезнь, но решает поддержать правила игры в очередной раз.        – Прости, что заставила тебя волноваться, – прошу я, прикасаясь к ее руке. – И за все, что было до этого.        Нестерова сначала неуверенно мне кивает и смотрит на свое запястье – туда, где я касаюсь ее теплой кожи. А потом она вдруг бросается мне на шею, обнимает – крепко, словно в последний раз.        – Я боялась, – шепчет она мне куда-то в волосы, – что ты не вернешься в колледж. Что я упустила что-то…        – Нет, что ты, – я глажу ее по спине кончиками пальцев, – ты все сделала правильно. Но я сопротивлялась слишком сильно.        Яна отстраняется от меня, и я вижу в ее глазах подступающие слезы. А сама я не плакала уже целую вечность.        – У нас все будет хорошо, – с долей непобедимой уверенности заявляет Нестерова. – Я знаю, что в это сложно поверить, ведь и сама часто думаю иначе. Но разве мы сделали что-то не так, что-то такое, что не позволит нам однажды стать счастливыми? Нет! – Она восклицает – даже с восторгом.        Я знаю, что Яна больше пытается храбриться, нежели верит в свои слова на все сто процентов, но разве это важно? Она не делает вид, что сейчас все отлично, что будто ничего не произошло у нас обеих. Но она надеется на действительно светлое будущее. И вот это важно, а все, что кроме – нет.        И этот день становится первым из тех, что мне удается по-настоящему прожить. Учеба постепенно приводит мысли в порядок, все становится не эфемерным, а реальным. И даже воздух как будто меняется: теперь он сладковато-свежий, кружит голову, словно за окном яркая весна и совсем нет снега.        Яна все время рядом. Все также тактична, но что-то в ней тоже необратимо изменилось; может, глаза, в темной радужке которых теперь плещется непоколебимая уверенность, а может, мне только так кажется. Мы сидим за одной партой в колледже, делаем все групповые проекты в паре, а после занятий подолгу гуляем по городу.        Нестерова часто носит с собой фотоаппарат, но сфотографировать меня решается только в середине марта. Вспышка касается моей щеки, когда я стою на единственном оставшемся снежном пятачке в Центральном парке, касаясь кончиками пальцев старой, причудливо изогнутой березы.        – Надеюсь, ты не против, – извиняющимся тоном произносит Яна и убирает камеру в сумку.        – Ты же уже сделала снимок, – улыбаюсь я и отряхиваю руки. – Мне кажется, что это дерево полностью меня олицетворяет.        – Такое же красивое? – Теперь Яна прикасается к шершавому и холодному стволу. – Это действительно так.        Мои щеки вспыхивают румянцем, но я все же качаю головой.        – Нет. Пришлось также изогнуться и пересилить себя, чтобы остаться в этой жизни.        Нестеровой мое разъяснение не нравится. Она нежно, словно перед ней лежит кусок изысканного шелка, проводит тыльной стороной ладони по древесной коре.        – Мы все, так или иначе, идем наперекор сами себе и очень часто ломаемся пополам, а потом – еще пополам и еще.… И так – до бесконечности. Но жизнь стоит этого. Она вообще стоит всего на свете. Столько всего нас ждет впереди! Нельзя сдаваться, Катя, особенно второй раз.        Я понимаю, что она снова все знает – как всегда. Нет смысла, да и желания спорить. Поэтому я просто киваю. Молчаливое согласие.        И почти непреложный обет: никогда не произносить вслух ненужных слов. Было и было. И прошло.

***

       На майские праздники мы всей семьей едем на дачу к друзьям родителей жарить традиционные шашлыки. Мне поручают нарезку невыносимо огромного количества овощей и вручают, к тому же, затупившийся лет десять назад нож. Я сижу под навесом на неудобной скамейке, чувствуя, как спину прожигает агрессивно-теплое солнце.        – Катя у вас такая взрослая стала! – говорит маме ее подруга, словно я не сижу за другим концом стола не слышу ее слов. – Настоящая красавица!        – Будущий психолог, – с гордостью отвечает мама, перемешивая маринад для мяса. – Уже и первый курс почти окончила. Учиться осталось меньше месяца, зачетная неделя началась.        – А экзамены когда? – Вопрос, кажется, задают уже мне.        – После одиннадцатого числа, – отвечаю я. – Сдаем литературу, культуру речи, социологию и… физику.        Наверное, я никогда не научусь произносить это нормальным голосом.        – Ты знаешь, Наташа, – вздыхает мама, отворачиваясь от меня, – у нас с физикой такие были проблемы! В аттестате тройка стоит.… Так мимо десятого класса и пролетели. Но осенью наняли репетитора, толковый молодой парень, он хорошо Катю подтянул. Теперь одни пятерки!        О том, что толковый молодой парень перевернул с ног на голову всю мою жизнь, мама не знает. Или не хочет этого показывать.        – Мне бы тоже Вадика подтянуть! Дадите контакты?        – Да он, вроде, уехал, – пожимает плечами мама. – Да, Катя? Владислава Сергеевича ведь нет в городе?        Рука соскальзывает мимо помидора, и я провожу ножом по пальцам собственной руки. Затупившееся лезвие прорезает кожу, на деревянной доске теперь блестит темная кровь, а в уголках глаз впервые за несколько месяцев собираются слезы.        – Катя! Какая ты неаккуратная! – мама забирает нож и кидает его в тазик с водой. – Наташа, есть аптечка?        – Конечно, – кивает женщина. – Сейчас, минутку!        Мама смотрит на меня укоризненно, и я перевожу взгляд на свою руку. Кровь медленно стекает по коже, оставляя ощущение липкого тепла. Боли нет, потому что это пустяк, всего лишь маленькая ранка, но она будто стала катализатором и вскрыла огромный нарыв внутри меня.        А за слоем пересохшей, латаной-перелатанной кожи, не оказалось ничего, кроме чернильной пустоты. Не человек – просто оболочка.        – Ну, вот, – мама поправляет лейкопластырь, – до свадьбы заживет.        – До чьей свадьбы, мам?        Вопрос вырывается из моих губ рваным и болезненным шепотом. Мама меняется в лице; в ее глазах теперь нет ничего, кроме беспокойства. А вдруг снова… Да, я точно знаю, о чем она думает.        – Не бойся, – я накрываю своей рукой ее теплую, немного шероховатую ладонь, – таблеток больше не будет.        Мамино лицо разглаживается, ведь она услышала самые главные слова. Она давно хотела спросить меня об этом, я видела вопрос в ее взгляде десятки раз, но он так и не был задан. И я ее понимаю: сложно жить, каждый день видя своего ребенка несчастливым человеком. Мама поступила так, как сочла нужным и поставила на этой истории крест, который сейчас окончательно запечатался.        Ну а мне так хочется, чтобы она спросила меня о том, что я чувствую. Прямо сейчас. И плевать на тетю Наташу, ее мужа, крутящегося рядом папу.        «Катя, как ты сейчас?»        И я бы ответила, я бы сказала правду. Ту, что так и не решилась произнести вслух во время долгих разговоров с Яной. Объяснила бы то, что ничего толком не чувствую, что внутри – пустота и ничего кроме, что я так до сих пор и не понимаю, зачем жить дальше, если впереди нет никакого света.        Но мама ничего больше не спрашивает. Возвращается к маринаду и разговорам с тетей Наташей. «Владислав Сергеевич» доносится до меня еще несколько раз, задевает по касательной, но боли не причиняет.        И правда, нельзя же умереть дважды.

***

       – Князева… – Преподаватель смотрит в ведомость. – Четыре. Не дотянула до высшего балла совсем чуть-чуть. Но все равно молодец, по сравнению с началом года прогресс велик!        Когда Евгений Андреевич отдает мне зачетку, я берусь за нее совсем неуверенно, и, конечно, она выпадает из моих рук прямо на пол, под ноги преподавателю. Яна ловко выворачивается и поднимает синенькую книжицу.        – Кондратьева…        Евгений Андреевич подходит к девочке, что сидит через ряд от нас с Яной. Я поднимаю на подругу глаза.        – У тебя ведь пять? – шепотом спрашиваю я.        – Я не знаю… До меня еще не дошли.        – У тебя точно пять, – отрешенно протягиваю я. – Ты молодец, Яна.        – Катюша, – она ласково гладит меня по тыльной стороне ладони, – это ты у меня молодец. Ты что, расстроилась из-за четверки?        Я отрицательно качаю головой.        – Что я скажу ему? – спрашиваю я, и мой голос становится хриплым. – Когда он спросит, что я отвечу? Что чуть-чуть не дотянула до высшего балла?        Яна берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Зачем она меня трогает?        – Катя, о ком ты говоришь?        – Отпусти меня.        – Что?...        – Отпусти. Меня.        Нестерова разжимает пальцы. Я прячу руки под парту. Когда Евгений Андреевич произносит ее фамилию, я закрываю глаза. Один, два, три, четыре и…        Пять.        У Яны пять. А у меня четыре. По физике.        И правда, столкнусь однажды с ним на улице, и даже похвастаться будет нечем.        Простите, Владислав Сергеевич, все ваши старания горели синим пламенем. Учитель из вас получился великолепный, а вот ученица из меня совсем плохая.        – Катя, пожалуйста, поговори со мной, – просит Яна, не прикасаясь ко мне. – Мы все решим. Правда. Только не закрывайся от меня… больше.        Последнее ее слово сливается с трелью звонка. Все, конец учебного года, первого курса. Последняя пара по физике.        Я разворачиваюсь лицом к Яне. У нее от волнения пересохли губы и блестят глаза, но мне нечего ей сказать. Несколько секунд я просто смотрю в ее обеспокоенно-карий взгляд, а потом срываюсь с места.        Не жду троллейбус, а просто бегу по извилистым тротуарам, даже не чувствуя колотящегося сердца и острой рези в правом боку. В голове рефреном, один за другим, звучат термины и разборы задач. Голосом Влада. Я помню все, каждое слово. И ту задачу, в которой я сегодня ошиблась, мы ведь с ним тоже разбирали.        Я умножила неправильно, не на то число.        Влетаю в квартиру, на кухню. Вырываю из маминого блокнота чистый лист. Переписываю правильное решение, умножаю в уме. Ну вот, получилось семнадцать.        Видишь, я могу это решить.        Правильный ответ расплывается в насыщенно-алом, и я сползаю вниз, чувствуя металлический, тяжелый запах собственной крови.        Мам, это ты пластырем не заклеишь.

***

       Когда я открываю глаза, вижу Яну.        На ней белый сарафан, поверх которого накинут накрахмаленный больничный халат. Наверное, она бы выглядела по-летнему легкой и беззаботной, если бы не огромные темно-синие круги под глазами. А еще Яна похудела.        А я почему-то не умерла.        – Твоя мама не хотела рассказывать, где ты, – выдыхает Яна, поднимаясь с края больничной кровати. – И не рассказала.        Она распахивает дверь в палату и зовет врача. Несколько минут меня осматривают, что-то измеряют, задают односложные вопросы. Мои запястья туго перебинтованы и мягкими марлевыми веревками привязаны к бортикам кровати. Врач уходит и не развязывает их. Я принимаю это, как данность.        – Я обзванивала все больницы подряд.        Яна теперь стоит у изножья.        – Сегодня седьмое июня. Ты неделю пролежала без сознания, неделю я просидела у этой кровати. И я думала, думала, думала… – Яна на мгновение закрывает глаза. – Решила, что ты это бритвой сделала в ванной, а медсестра мне сказала, что ты на кухне… Ножом для мяса… И если бы не твой брат, ты бы… умерла.        Слова застревают у нее в горле.        – Мне кажется, что ты влюбилась в репетитора по физике. Что у вас были отношения. И когда ты болела зимой, у тебя был не грипп, а первая попытка суицида, потому что вы расстались. И эта четверка по физике сейчас тебя просто добила.        Я киваю.        – Я не буду тебя осуждать, потому что знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять: ты бы не стала так поступать с собой, если бы могла удержать ситуацию под контролем. К тому же, – Яна горько усмехается, – я и сама недалеко ушла. Все мои больничные, длинные рукава, вдохи и выдохи через раз – это все тоже имеет свою причину. Имело.        Она огибает кровать и опускается на пол. Ее голова лежит на постели, у моих бедер, прямо под кончиками пальцев привязанной руки. Одно лишь усилие – и у меня получается прикоснуться к волосам Яны.        – Была глупой школьницей. Знаешь, таких полным-полно. А тут он – красивый-красивый мужчина, который говорил красивые слова. А мне так хотелось любви! – Яна переходит на едва слышный шепот. – А клетка так быстро захлопнулась. Сначала пощечина, потом удар посильнее, за ним – первый перелом. И сказать некому. А он извинялся! Я верила и принимала. И все повторялось. Как бесконечные круги на стадионе, только финишного свистка почему-то не слышно.        Я думала, что у Яны проблемы с семьей. Иногда она рассказывала о маме и отчиме, и ее голос дрожал. Семейные неурядицы – для меня это привычно, и все это время я считала, что понимаю подругу, как никто другой. Но на самом деле я ничего не знала.        – И что теперь?        Мой голос еще тише, чем ее.        – С ним все кончено. С этим человеком. – Яна поднимает на меня глаза. – Катя, психология – это не мое. Я хочу быть филологом, поняла это еще после первой пары у Татьяны Сергеевны. Но в городе нет колледжа, где бы я могла получить такое образование.        – Ты уезжаешь?        Я вздрагиваю от одной мысли об этом. Как разговор оказался в этой точке?        – В Томск. Там тоже есть педагогический колледж. И я… Я предлагаю тебе поехать со мной. Там есть отделение психологии.        Яна смотрит мне прямо в глаза.        – По сути, мы просто сбегаем, – добавляет она. – Но меня здесь ничего не держит. И если и тебя тоже, то почему бы не попробовать начать все заново?        Взбалмошная отличница Яна Нестерова, которая беспардонно подсела ко мне в столовой колледжа, лучезарно улыбаясь, и Яна Нестерова, что сидит сейчас у моей кровати и предлагает мне фактически новую жизнь – ощущение, словно это два разных человека, которые никогда не были друг с другом знакомы. Как быстро может измениться жизнь, как быстро мы становимся другими людьми.        Ведь я тоже больше не та Катя Князева, которая расстраивалась из-за того, что не попала в десятый класс. Оказывается, это была меньшая из проблем.        – Я никогда не была в Томске, – признаюсь я.        – Я тоже.        Это, кажется, маленький, но красивый город. Все у всех на виду. Но ведь если хочешь спрятаться, лучшего места не найти? Даже если прячешься от самого себя.        – Яна, – я осторожно перебираю ее волосы, – я поеду с тобой.