Синица в небе

       Здесь все точно так же, как и пять лет назад.        Те же книги, те же игрушки, те же тетради.        Диван застелен темно-зеленым пледом, а подушка так и валяется в углу – это я швырнула ее, задыхаясь от слез. Я думала, что уже не вернусь в этот город, тем более – в эту квартиру.        – Я оставила здесь все так, как было при тебе.        Эти слова должны быть теплыми, но голос моей матери больше похож на кусок льда. Я чувствую, что она стоит за моей спиной и сверлит меня своим фирменным взглядом. Ей осталось только сказать канонное «я же говорила», но она почему-то молчит.        – Зачем ты вернулась? – спрашивает мама. – Там, куда ты сбежала, тебе не понравилось?        Я не отвечаю, потому что мой взгляд цепляется за одну из книжных полок, а точнее – за темно-синюю тетрадь, торчащую из книги. Я вытаскиваю ее, чувствуя, как сердце, которое я склеивала все эти годы, вот-вот рассыплется на мелкие кусочки.        Не выпуская тетрадь из рук, я медленно опускаюсь на диван, просто потому что боюсь рухнуть на пол. Практически все страницы исписаны, осталась всего-то пара листочков, которые пожелтели со временем.        Я пролистываю тетрадь, останавливаясь практически на середине – там, где один-единственный конспект и две задачи из домашнего задания написаны не моей рукой. Аккуратный почерк с легким наклоном влево, легкая черточка над буквой «т», а в самом низу – идеальная пятерка от преподавателя.        – Мам… – Слова застревают в горле. – Я хочу остаться дома. Я буду работать в своей школе.        Она фыркает, перекладывая кухонное полотенце из одной руки в другую. Она смотрит на меня, пытаясь понять, не шучу ли я. Я не шучу. Я не в себе. Я запуталась.        – Делай, что хочешь, Катя, - бросает мама спустя пару минут, когда понимает, что я больше ничего не скажу. – Но не разбирай чемоданы – когда будешь снова убегать, сделаешь это быстрее.        Я знаю, что в ней говорит обида, и что эти хлесткие слова – попытка обидеть меня так же, как я обидела ее, когда уехала, оставив короткую записку с просьбой меня не искать. Мама уходит, оставляя меня в одиночестве – с этой чертовой тетрадью по физике.        Я прижимаю ее к груди и ложусь на бок, подтянув колени к груди. Рано или поздно мама снова спросит, почему я вернулась, и я не знаю, что ей ответить. Я, если честно, не в восторге, потому что возвращаться я все-таки не хотела. Все эти пять лет я так упорно сопротивлялась, запрещая себе даже думать обо всем, что было в этом городе, что однажды даже поверила в то, что сумела все позабыть.        Но я ошиблась и поняла это, когда за спиной улыбающейся блондинки возник высокий молодой мужчина, а из моих легких вышибло весь воздух.        Влад вернулся домой.        А я, наверное, на самом деле вернулась за ним. Собирая вещи в Томске, я и подумать не могла, что в Новосибирске встречу Синицына, да еще и так скоро. Прежде, несколько лет назад, когда боль питала все мое существо, я представляла нашу встречу. От раза к разу я придумывала все новые и новые сценарии, и всегда в этих нафантазированных встречах выходила победителем. Но то, как это произошло в реальности, я бы придумать никогда не смогла. И теперь мне кажется, что наша встреча была предопределена. Судьба - не иначе.        Через полчаса я встаю. Тетрадь снова занимает свое место на книжной полке, а я несмело выхожу в коридор. Наверное, мама уже остыла и теперь выслушает меня. Если же нет, я уйду с пониманием того, что хотя бы попыталась. Она на кухне; я слышу, как гремят кастрюли, и что-то бурлит. Аромат свежей выпечки приятно щекочет кончик носа.        – Мама?        Я замираю в дверном проеме. Раньше здесь была дверь, сейчас же я стою, опершись боком о косяк, наспех выкрашенный матово-белой краской.        – Чего тебе? – грубо и хрипло спрашивает мама, не оборачиваясь, но я вижу, как напрягаются ее плечи. – Хочешь сказать, как тебе жаль?        – Нет, – отвечаю я и делаю полный неуверенности шаг вперед. – Мне не жаль. Я уехала в Томск, потому что посчитала нужным. Этот город... Он на меня морально давил, я не могла здесь нормально дышать. Это звучит глупо, я понимаю, но... – Для уверенности я обнимаю себя руками. – Это именно то, что я чувствовала тогда.        Мама выключает плиту. Она никогда не стеснялась в выражениях, всегда говорила все, что думает, но сейчас мне кажется, что она пытается подобрать правильные слова. Что вообще можно сказать дочери, которая не оправдала ни одну из возложенных на нее надежд? О чем можно говорить с ребенком, сбежавшим из дома на долгие пять лет? Я не знаю. А мама?        – Тысячу раз я прокляла тот день, когда дала тебе номер того парня, – говорит вдруг мама, и это совсем не то, что я ожидала услышать. – Ты, Катерина, всегда была умной и ответственной, и я и подумать не могла, что ты опустишься до того, чтобы влюбиться в репетитора. А ты взяла и именно так и поступила.        Она устало опускается на шаткую табуретку. В кухне жарко и влажно, хочется открыть окно.        – Ты когда сбежала из дома, отцу плохо стало, кое-как его откачали, – продолжает мама и только теперь поднимает на меня глаза. – Да, а ты как думала? – Мой испуганный взгляд вызывает у нее только усмешку. – Ничего не бывает просто так. Ты сбежала, а мы расплачивались. Но ничего, главное, ты жива. И диплом получила, и раз в школу нашу смогла устроиться, значит, выросла неплохим специалистом. Ты же знаешь, директор кого попало в штат не берет, да и в десятый класс тоже... Тебя, вон, тогда не взяла, и вот что стало...        – А сейчас как папа себя чувствует? – спрашиваю я, игнорируя все остальное. Обсуждать мой побег или то, что было между мной и Владом, я не собираюсь. – А братья?        – Вон как всех вспомнила! – в притворном удивлении восклицает мама. – Да живы все, здоровы. Не жди, Катерина, что они обрадуются, когда увидят тебя – времени слишком много прошло. Ты плохо поступила с нами. Женька-то места себе не находил. Искать тебя в Томске собирался, да мы с отцом остановили его. Не знаю теперь, что вы друг другу скажете. Может, и не стоит тебе их ждать.        Может, и не стоит. Я киваю, соглашаясь. Мама права – прошло слишком много времени, и я здесь теперь, наверное, чужая. Папа, да и братья, наверняка меня простят, но на это понадобится не один день, наверное, и не один год.        – Спасибо, что выслушала меня. И что вообще впустила.        Мама склоняет голову набок и несколько долгих секунд смотрит мне в глаза. А потом тихо-тихо, так, что я едва различаю слова, отвечает:        – Спасибо, что ты вернулась.

***

       Домой я возвращаюсь не сразу. После всего произошедшего отчаянно хочется побыть одной, и я несколько часов брожу по родным улицам, которые знаю с детства. На перекресте, за которым простирается двор, где прежде жил Влад, я ненадолго замираю, но так и не решаюсь туда свернуть. Синицына там больше нет, а тонуть в воспоминаниях я не хочу. Когда город начинает тонуть в лучах закатного солнца я, наконец, открываю входную дверь.        – Я вернулась! – кричу я, бросая ключи на тумбу. – Яна, ты дома?        В ответ я слышу только тишину. Может, Яна уже спит? Тихо, чтобы не разбудить ее, я пробираюсь в гостиную. Но уставший голос Нестеровой словно пригвождает меня к месту.        – Вернулась?        Вместо ответа я щелкаю выключателем. Яна сидит ко мне спиной перед выключенным телевизором.        – Все нормально? – спрашиваю я и обхожу диван. – Ты не заболела?        Нестерова салютует мне бокалом белого сухого, хотя обычно пьет только красное. Я понимаю, что у нее на редкость отвратительное настроение.        – Извини, что не позвонила, – говорю я, улыбнувшись. – Хотела побыть наедине с собой.        – И как? – безэмоционально интересуется подруга.        – Очень помогает проветрить мозги.        – Нет, я не об этом. – Яна залпом выпивает то, что осталось в бокале. – Как ваша встреча?        Как ответить на этот вопрос, я не знаю. Хорошо? Что же в ней было хорошего? Плохо? А что в ней было плохого? Встреча с Синицким вряд ли могла попасть под стандартные критерии оценивания.        – Нормально, наверное, – бросаю я, не зная, как сказать иначе. – Мы поговорили. Влад довез меня до дома родителей, я поговорила с мамой. Она, конечно, не бросилась ко мне с объятиями, но не прогнала. Почти успех.        Я снова улыбаюсь. Яна продолжает смотреть в черный экран телевизора; ее лицо сейчас не выражает вообще никаких эмоций.        – И что же сказал тебе Влад? – все тем же безучастным тоном задает следующий вопрос Нестерова. – Ты узнала правду?        Я точно знаю, что во многом Влад мне солгал. Доказать это я никак не смогу, поэтому решаю сосредоточиться на тех вещах, в которых уверена на сто процентов. И которые, наверное, являются самыми важными.        – Он сказал… – Я почему-то медлю и на мгновение закрываю глаза. – Сказал, что все, что было между нами – это не игра. А по-настоящему.        Дзинь! Яна разжимает пальцы, и пустой бокал, выскользнув, падает на пол. Теперь у ее ног лежит груда блестящих осколков, которые только подчеркивают ее остекленевший взгляд.        – Схожу за веником.        Но когда я встаю с дивана, Нестерова хватает меня за руку, удерживая на месте. В последнее время она делает это все чаще и чаще.        – И ты на это купилась? – цедит Нестерова. – Поверила ему?        Яна выглядит так, словно вот-вот зайдется в истерике. Аккуратно высвободив свою руку, я неодобрительно качаю головой. Подруга лишь усмехается.        – Я знаю, что сегодня Влад несколько раз мне солгал, – уверенно и твердо произношу я, – но только не в этом.        – Так значит, поверила?        Яна щурится.        – Поверила, потому что это правда, – отвечаю я, но понимаю, что она хочет услышать что-то другое. – По-твоему, было бы лучше, если бы он тогда играл со мной?        Яна поднимается на ноги, едва не наступив на стекло. Оправляет домашнюю юбку и качает головой.        – Было бы лучше, не будь его вообще в твоей жизни, – стальным шепотом произносит она. – Никогда.        В глазах Яны что-то опасно вспыхивает, но я иду на этот огонь. Длинные тонкие пальцы подруги оплетают мои предплечья; я слышу сладкий аромат ее духов и виноградную терпкость белого вина.        – Если уж снова связалась с ним, если веришь в его слова, – стальным шепотом произносит подруга, – будь хотя бы осторожна. Он уже один раз бросил тебя, ничто не помешает ему сделать это снова.        Может, Яна по-дружески ревнует меня, а может, она просто слишком пьяна, и ее слова отдают легкой истерикой, но все же я понимаю, о чем она говорит. И понимаю, чего опасается.        – Все кончилось, – уверенно говорю я. – Влад женат, наши пути разошлись давным-давно. Он теперь – мое прошлое.        Но Нестерова качает головой.        – К сожалению, Катя, – шепчет она, – прошлое за одну секунду может стать настоящим. Ты уж мне поверь.        Эти слова меня почему-то пугают. Я вздрагиваю, и Яна, наконец, отпускает мои руки. Она больше ничего не станет мне говорить – я вижу это в ее глазах, потому что знаю Нестерову так, как не знает ее никто другой.        – Я пойду за веником, а ты собери пока крупные осколки.        На кухне я даю себе время на то, чтобы успокоиться. Мне не нравится реакция Яны на всю эту ситуацию с Владом. У нее и прежде случались резкие перепады настроения и резкие вспышки гнева, но к такому я все равно не была готова. А еще эти странные слова о том, что прошлое может вдруг стать настоящим… Что Яна имела в виду?        Опершись ладонями о столешницу, я поднимаю глаза. В оконном стекле вижу свое размытое отражение, и губы против воли изгибаются в улыбке. Я представляю Влада, который спустя пять лет возобновляет наши отношения, и это кажется мне смешным. Но потом вдруг сердце пропускает удар – один-единственный удар. А дисплей телефона, что лежит на столе, вспыхивает.        Мне звонит Влад.