Синица в небе

       «Я разведусь с ней».        Сердце переворачивается в очередном кульбите, когда эти слова снова и снова, будто на бесконечном репите, шелковым шлейфом всплывают в моей голове. Всего одна ночь — и ее хватило для того, чтобы Влад решился на такие кардинальные перемены. Никто бы и никогда между мной и Инной не остановил выбор на мне. Никто, кроме Влада. От сладкого предвкушения грядущего будущего хочется петь, но я сдерживаюсь и захожу в подъезд с сияющей улыбкой на лице. Даже и не верится, что это все происходит со мной.        И в первый раз отношения с Владом казались мне дурманящим туманом, пусть и были приправлены страхом возможного поражения. Сейчас это чувство никуда не делось, но под ногами будто бы, наконец, появилась почва. А вот Инна, напротив, вот-вот ее лишится. Улыбка против воли вновь трогает мои губы, ведь впервые в жизни выбрали не кого-то, а именно меня.        Но ощущение почти что тотальной победы растворяется с каждым следующим поворотом ключа в замочной скважине — я вернулась домой, а значит, разговор с Яной уже невозможно будет отложить или перенести. Придется говорить и выворачиваться наизнанку. Нестерова так просто не отстанет, ей нужно, чтобы справедливость восторжествовала, а зло непременно было повержено. Пусть и не было в этой ситуации никакого зла.        В квартире, однако, стоит оглушительно-стерильная тишина. Это так непохоже на Яну — она всегда включает музыку, да так, что у соседей снизу практически караоке. Каждый мой шаг нарушает эту тишину, кажется мне чересчур громким и отчего-то несуразным. И поэтому я встаю на носочки, как бы это глупо не выглядело со стороны.        На кухне Нестеровой нет. Вся посуда аккуратно расставлена по шкафам, свежая скатерть идеально выглажена, полотенца сложены аккуратной стопкой. И даже сыпучие продукты Яна успела пересыпать в одинаковые прозрачные банки с бамбуковой крышкой — моя мечта, о которой я обмолвилась еще в Томске. В гостиной Яна тоже не обнаруживается. Высокая стеклянная ваза с букетом ромашек в ней выглядит, как насмешка. Все вокруг меня настолько белое, чистое и стерильное — даже тишина. И только я — одно сплошное черное пятно, маркой чернильностью растекшееся на белоснежной поверхности.        Пальцы впиваются в твердую обивку дивана. Триумфа будто и не бывало. Мой взгляд задерживается на ромашках, и я вспоминаю о букете, который подарил мне Влад. Он так и остался в машине. Не забудь я цветы, сейчас в этой вазе стояли бы розы, а не ромашки. Идеальная белизна могла рассыпаться без труда.         — Жила на свете красавица Мария, и был у нее возлюбленный Роман.        Вкрадчивый голос Яны мягким кашемиром опускается на мои плечи. А я все-таки думала, что ее нет в квартире.         — Явился однажды Роману во сне старец и подарил ему необычный цветок, похожий на солнце. Проснувшись утром, нашел Роман цветок на подушке и подарил его Марии. Она была очарована подарком и попросила принести ей еще таких цветов. — Яна проходит вперед и вытаскивает из вазы один цветок. — В поисках ромашек отправился Роман в страну снов и нашел спустя долгое-долгое время старца. Тот был рад подарить юноше тысячи ромашек, но с одним условием — должен Роман остаться в стране снов. Любовь к Марии пересилила голос разума, и Роман согласился. Все это время Мария ждала своего возлюбленного и, увидев однажды из окна усыпанное ромашками поле, узнала, что их любовь живет.        Она вдруг протягивает цветок мне. Пальцы неуверенно смыкаются на длинном болотном стебле. Жест слишком киношный — отдает приторной мелодрамой, но вместе с тем реальность происходящего все крепче смыкается вокруг меня. Подушечкой большого пальца я глажу серединку цветка — яркое желтое солнышко. В карих глазах Яны — удивительная смесь из снисходительности и уже знакомого мне разочарования. Если и сжигать мосты, то до конца. Я накрываю цветок ладонью, сминая лепестки.          — Другого я и не ждала, — признается Нестерова, с некоторой долей сожаления рассматривая лежавшие под моими ногами лепестки. — Между разрушением и созиданием ты всегда выбираешь первое.        Я коротко вздрагиваю, но нахожу в себе силы и закидываю ногу на ногу. Теперь, мне кажется, я выгляжу увереннее.         — Ты тоже не изменяешь себе, — тихо замечаю я. — Легенда о ромашках? В твоем стиле.        Яна качает головой. Я знаю, что она может делать с людьми. И знаю, что может делать со мной. Во многих вещах Нестерова способна дать фору даже Владу. Самое главное сейчас — не поддаваться и не сдавать своих позиций.         — Легенда красивая, разве можно тут спорить? — ленно интересуется Яна и подпирает подбородок рукой. — Я не собираюсь читать тебе нотаций. Ты девочка взрослая, сама поймешь, что к чему. А ромашки… Это просто очень красивые цветы. Мои любимые. К тебе они не имеют никакого отношения. Твой «Роман» пожертвует, скорее, тобой. Впрочем… — Она поднимается на ноги. — Это меня не касается.        Сейчас Яна уйдет — так же эффектно, как и появилась. Значит, я буду играть по ее правилам. Нестерова проходит мимо меня, даже не удостоив взглядом, и я смахиваю вазу с журнального столика. Она не разбивается, но цветы заливает водой. Мокрые лепестки теперь не вызывают никакого восхищения.         — Ты должна была меня поддержать, — бросаю я в спину Яны. — Но что я получила взамен? Правильно: непонятную игру в кошки-мышки и твое презрение. Хорошая же ты подруга, Яна!        А она… Она даже не вздрагивает. Не оборачивается. Лишь бросает через плечо спустя какое-то время:         — Это ты сказала, а не я.        Я вскакиваю с дивана и встаю перед ней. На лице Нестеровой нет никаких эмоций, одна лишь каменная маска. Мне стоило бы вести себя также, но не выходит. Я должна доказать Яне, что она ошибается. И я докажу.          — У нас любовь, — выпаливаю я первое, что приходит на ум. — Влад любит меня и разведется с женой. Он сам сказал.        Снова ничего. Нестеровой словно плевать. Упади сейчас небо на ее голову — не шелохнется.          — Между сказать и сделать — целая пропасть, — совершенно спокойно отвечает Яна, видимо, все обдумав. — Но, наверное, лучше смотреть за замком из песка, чем не видеть вообще ничего, верно? — И она вдруг усмехается какой-то своей шутке. — Лучше синица в руке, чем журавль в небе, слышала о таком? — Я киваю. — Вы с Владом переиначили такую хорошую поговорку! Будь у тебя, Катя, хоть сотня журавлей в руке, даже самых лучших, ты будешь гнаться за одной-единственной синицей. А она — в небе. Просто синица, но недосягаема для тебя. Все, что у тебя есть — это иллюзия.        Каждое слово впивается в мою кожу острой иглой. Удивительно только, что крови нет. Вот и поговорили.         — Единственная иллюзия, которая у меня была, касалась тебя, — сквозь стиснутые зубы произношу я. — Я знала, что тебе все это не понравится, но надеялась на поддержку. Как жаль, что я так сильно ошиблась.        Что в Новосибирском колледже, что в Томском, когда речь заходила о Яне, я часто слышала шутки о том, что у нее нет сердца. Слишком уж жесткой, а порой и вовсе беспринципной казалась она нашим одногруппникам. Я в такие моменты лишь улыбалась, опуская глаза, потому что знала правду и знала настоящую Яну.        А сейчас… Сейчас я, как и тогда, снова опускаю глаза, ведь, на самом-то деле, ничуть не лукавила. Правда мне известна: Яна при желании могла расколотить чье угодно достоинство. Ошибку я совершила лишь в одном — подумала, что со мной она так вряд ли поступит.         — Я не хочу потерять тебя.        Голос Яны становится вдруг успокаивающе-ласковым. Только вот доносится теперь до меня будто сквозь матовую пелену разбитых надежд. И мне… почти что плевать.         — Если бы ты снова вернулась к человеку, который тебя бросил, я и слова против бы не сказала. Не стала бы ставить тут цветы, рассказывать бесполезные легенды, а после — отчитывать. — Я поднимаю взгляд на Яну. — Просто бы поддержала. Обняла. И сказала, что все будет хорошо. Как ты там сказала? Я выбираю разрушение? — Усмехаюсь и склоняю голову набок. — А разве ты выбираешь что-то другое?        Я толком не знаю, чего хотела добиться этими словами, но внутри что-то удовлетворительно щелкает, когда Яна удивленно вскидывает темные брови. Значит, прозрачная стена, которую она возвела между нами еще до моего возвращения домой, не такая прочная.         — Помнишь, я говорила в больнице, что не так далеко ушла от тебя? — задумчиво спрашивает она, но вопрос кажется мне риторическим. — Это правда. И о том, какой глупой я была, и о том, как быстро захлопнулась золотая клетка… Такие похожие истории, правда? Только вот Влад тебя не бил, а Денис меня не бросал. Я сама ушла. Набралась смелости, пришла на очередное «свидание», — она смеется — всего несколько секунд, но от этого смеха у меня по коже бегут мурашки, — да так прямо и сказала, еще в машине, что — все, больше не могу. И он кивнул, развернул машину, довез меня до дома. Мы попрощались.        Никогда раньше Яна об этом не рассказывала, никогда не называла конкретного имени. Только сейчас. И я не знаю, что удивляет меня больше: это неожиданное признание или то, что несколько лет назад Денис, причинивший Яне столько боли, так легко ее отпустил. Не знаю, что можно на это сказать, и не уверена, что вообще нужно что-то говорить.        Смотрю Яне в глаза — с болью и сочувствием во взгляде, а потом, наконец, все понимаю. И разражаюсь громким — почти оглушающим смехом.          — Человек, который тебя бил, значит, лучше Влада? — сквозь смех, граничащий уже с истерикой, спрашиваю я. — Серьезно, Яна? Столько лет молчать о своем Денисе, строить из себя каждый раз, когда я заговаривала на эту тему загадочную жертву, а теперь, когда закончились все аргументы против Влада, выболтать все в одну секунду?        И она ничего не отрицает. Значит, я все правильно поняла. Все, чего я сейчас хочу — это закрыться в своей комнате, позвонить Владу и никогда больше не слышать голоса Нестеровой. Пусть читает проповеди кому-нибудь другому.        Я делаю шаг в сторону, но Яна зеркалит мое движение, не давая пройти. Мысленно повторяя про себя, что это она во всем виновата, я прошу твердым, лишенным каких-либо сожалений голосом:         — Отойди.        Нестерова качает головой. Снова представление.         — Мне осточертел этот разговор, — практически выплевываю я. Эти слова кажутся мне кровавыми сгустками. — Дай пройти.        Она даже и шага в сторону не делает. Еще несколько минут, и я просто оттолкну Яну в сторону. И плевать, как это будет выглядеть.         — Не в том дело, что у меня закончились аргументы, — заговаривает Нестерова, как будто меня теперь интересует, что она скажет. — Денис при всех его отвратительных качествах перестал надо мной издеваться, как только я об этом его попросила, а просто отпустил.        Я снова смеюсь. Нужно постараться, чтобы собрать подобную нелепость в одно предложение.          — А раньше, значит, ты не просила? — откровенно усмехаюсь я. — Молчала, когда тебя били?        И Яна… кивает. Это больше похоже на бред сумасшедшего.          — Молчала. Думала, что каждый раз — последний, а еще понимала, что он болен, что это все не из-за ненависти ко мне. Надеялась, что чем-то смогу ему помочь, но не смогла. — Нестерова грустно улыбается, и я почти чувствую ее боль собственной кожей. — Мне, если честно, повезло, что в тот день, когда я пришла попрощаться, Денис был спокоен. Поэтому и отпустил. Потом мы много раз говорили об этом, и я…          — Что? — усмешка исчезает с моего лица. — Вы… разговаривали?        Услужливая память тут же подбрасывает целую медиатеку моих же воспоминаний. Вот Яна сидит на кухонном столе и смеется в телефонную трубку, но как только видит меня, быстро прощается. А в ночь перед днем рождения совсем не спит, а с кем-то до самого утра переписывается. И ее многочисленные недопопытки построить отношения в Томске; каждая ничем толковым не заканчивалась, но Яна ни разу даже не плакала. И ничуть не волновалась.        Тонкой коркой льда что-то сковывает все внутри меня, когда я вспоминаю о странном двухдневном отъезде Яны за несколько дней до того, как она объявила о желании вернуться в Новосибирск. Я перевожу взгляд на опрокинутые ромашки, и последний кусочек паззла встает на свое место.         — Ты не любишь цветы, — вслух произношу я. — Никакие, кроме ромашек и гипсофилы. И ты никогда их не покупаешь. И даже ради того, чтобы ткнуть меня носом в мои ошибки сегодня, ты бы не побежала в цветочный. А если бы и побежала, то букет был бы куда скромнее. Чтобы унизить меня, тебе бы хватило одного цветочка.        Страшно произносить это вслух. И страшно, что Яна молчит. Подтверждает мои догадки. И окончательно все ломает, все рушит, а после поджигает. Я — посреди этого пепелища. Уехала в Томск, потому что Яна сбегала от своего Дениса. А вернулась, потому что она решила проделать путь в обратном направлении.          — Дрянь!        Тишина и оцепенение разбиваются от хлесткого звука пощечины. Яна вздрагивает, Яна едва не падает, Яна смотрит на меня своими огромными карими глазами. Ей, черт возьми, даже не стыдно. И не жаль. Красивая взрослая девочка, которая давно переросла песочницу, но без кукол обойтись так и не смогла. Вместо Барби, правда, выбирает живых людей, но кто посмеет ее в этом винить?         — Мы помогли друг другу, когда уехали, — напоминает Яна, тыльной стороной ладони закрывая свою щеку. — Этот город нас бы уничтожил. И ты это знаешь. А вернулись мы сюда, когда были готовы. И этого отрицать нельзя.        Ее жалкие оправдания только сильнее распаляют меня. Так продолжаться не может. Это неправильно.          — Ты все это время мне лгала. Столько лет! — я повышаю голос. Снова. — Яна, ты хоть понимаешь, что делала из меня идиотку? Ежедневно! А я сама хороша, ни разу не обратила внимания на то, что было прямо у меня под носом. В следующий раз, когда разбежишься со своим садистом, не тащи меня в ближайший город за собой.        И сейчас у меня получается пройти вперед. Влад. Нужно срочно позвонить ему. Только он сможет понять меня, только с ним я теперь чувствую себя живой. Мы что-нибудь придумаем вместе.        Голос Яны догоняет меня уже у самой комнаты:         — А где же твои слова о том, что все будет хорошо? А где же объятия?        Она так ловко вворачивает мне мои собственные слова, сказанные всего несколько минут назад. Знает, куда бить. И бьет. И теперь всегда будет это делать.         — Все будет хорошо, — бросаю я через плечо. — И я ничего не имею против того, что ты спелась с Денисом. Счастья-здоровья, как говорится. — Нахожу в себе силы, чтобы улыбнуться. — Но ты много лет лгала мне. Я доверилась тебе, а ты лишь делала вид, что я получила твое доверие в ответ. Яна, — я качаю головой, стараясь не заплакать. — Все кончено. Я… Я тебя ненавижу.