Синица в небе

       Влад приезжает этим же вечером.        Наспех собравшись, я выхожу из квартиры. Яны нет ни в гостиной, ни в коридоре, но я точно знаю, что она дома. Наверняка сидит в своей комнате и бесконечно думает о произошедшем. Ждать, что Нестерова сделает шаг к примирению первой бесполезно хотя бы потому, что она не считает себя виноватой. Прежде у нас случались ссоры: совместный быт непременно сталкивает лбами, да и не наткнуться на конфликт за столько лет дружбы — это что-то из области фантастики. Другое дело, что я никогда не говорила Яне таких слов. Это не скандал из-за отвратительных зеленых занавесок на кухне, а настоящая катастрофа. По крайней мере, для меня.        Из подъезда я выскакиваю в растрепанных чувствах. Буквально десять шагов — и я останавливаюсь у машины, резко дергаю за ручку и ныряю в салон. Где-то на периферии пляшет назойливая мысль об ушедшей галантности Влада — он даже не потрудился меня встретить.        Зато сразу же замечает мою нервозность.        — Странно, — насмешливо тянет Синицын, выезжая со двора, — оставлял здесь улыбающуюся, довольную девочку, а получаю расстроенную и нервную. Может, расскажешь?        Мне не нравятся ни усмешка в его голосе, ни это приторно-липкое «девочка», но рассказать о произошедшем хочется как никогда. Скандал с Нестеровой, конечно, отдает дешевой беллетристикой, но от этого он не стал менее болезненным.        — Как бы ты отнесся к человеку, который долгие годы говорил тебе о преданности и честности, а на деле каждый день обманывал? — с вызовом спрашиваю я, решив так быстро не вдаваться в подробности. — Смог бы простить?        Влад странно качает головой, и я тут же натыкаюсь на его смеющийся взгляд. Действительно, с кем я вообще решила об этом поговорить?        — С подружкой поругалась? — он снова неодобрительно качает головой. — Дело житейское. Тем более, твоя Яночка со странностями, да еще и с каким-то собственническим синдромом. Забей.        Я едва не бросаю пылкое «она совсем другая!», но вовремя останавливаюсь. Знаю ли я на самом деле, какая она? Теперь я в этом сомневаюсь. Но и «забить», как выразился Влад, я тоже не могу.        — Мы столько лет дружим, я не могу так просто вычеркнуть Яну из жизни, — проговариваю вслух очевидный факт. — Она же не случайный прохожий в моей жизни.        Несколько минут он ничего не отвечает. Смотрит на дорогу, умело обгоняя другие машины. С моих губ срывается нервный смешок, когда я вспоминаю, что даже не удосужилась узнать, куда мы едем.        — Я не говорил вычеркивать ее из жизни, — наконец возвращается к диалогу Влад. — Я сказал забить на ту ситуацию, что между вами произошла. Не в убийстве же она тебе созналась.        — В какой-то степени это и было убийство, — возражаю я, не понимая, как он может быть настолько равнодушным. — Убийство нашей дружбы.        И Влад вдруг разражается оглушительным смехом. И чем дольше я его слышу, тем сильнее мое лицо заливает краской стыда. Нельзя, нельзя быть таким ребенком! В конце концов, мне больше не шестнадцать лет. Произносить вслух такие глупые вещи — это просто невероятно.        — Считаешь меня дурой, да?        Если бы я была на месте Влада, то именно об этом и думала. Но он склоняет голову набок и улыбается — ласково и открыто, так, что я мгновенно расслабляюсь и удобнее устраиваюсь на пассажирском сидении.        — Ты не дура, — уверяет он, не переставая улыбаться. — Однако та детская непосредственность, что в тебе сохранилась, порой не позволяет мыслить здраво. Допустим, Яна совершила нечто из ряда вон, ну и что? Она помогла тебе, когда я… Да ты и сама помнишь. Неужели ее обман на чаше весов гораздо весомее, чем все, что вы вместе пережили?        Нет, не весомее. Стоит ли говорить Владу, что задел меня не сам обман Нестеровой, а то, что она не поделилась со мной секретом, который хранила на протяжении нескольких лет? Когда я все же решаюсь и рассказываю, Синицын сбрасывает скорость, а после и вовсе паркуется у невзрачной пятиэтажки.        — Ты и сама в свое время хранила тайну, которой не могла ни с кем поделиться. — Я слышу в голосе Влада несвойственные ему ностальгические нотки. Обсуждать прошлое он не любит, и я удивлена, что сейчас он добровольно ступил на эту территорию. — И дело ведь не в том, что не доверяла.        Медленно киваю.        — Да, — собственный голос кажется мне приглушенным. — Мне было страшно рассказывать о том, что я состою в отношениях с взрослым мужчиной. И в это же время… — Я разворачиваюсь на сидении так, чтобы смотреть Синицыну в глаза. — Мне нравился мой секрет. Ни у кого не было тебя. Я ничего интересного из себя не представляла, но ты все равно обратил на меня внимание. Благодаря тебе я стала особенной. И не хотела делиться этим со всем остальным миром.        На несколько мгновений закрываю глаза. Вывалив на Влада эти признания, полные эгоизма, я, наконец, чувствую себя свободнее. Он же не выглядит удивленным.        — Это свойственно таким… юным девушкам вроде тебя.        Этот комментарий почему-то заставляет меня поежиться. Хоть Влад и говорил, что наши отношения никогда не были для него игрой, поверить в это сложно. Где-то на периферии проскальзывает пугающая мысль: я боюсь вновь оказаться обманутой, а потому не доверяю Синицыну уже с самого начала.        — У тебя был такой взгляд в нашу первую встречу, знаешь, как будто ты увидела перед собой божественное создание, — Влад во второй раз за вечер решает предаться воспоминаниям. — И я, конечно, с самого начала понял, что ничего толком не выйдет. Мне нравилось заниматься репетиторством — не ради денег, просто хотелось нести какую-то пользу. Но в качестве грызунов науки предпочитал парней, потому что они не стали бы смотреть на меня так, как смотрела ты.        Мне ведь тогда на самом деле показалось, что я вижу перед собой лучшее творение Бога. И влюбилась я сразу же — бесповоротно и, похоже, на всю жизнь.        — Чем дольше мы занимались, тем сильнее я хотел быть с тобой, — продолжает Влад и нервно стучит кончиками пальцев по оплетке руля. — В физике ты была не очень сильна, а когда мы о чем-то разговаривали, логика твоих рассуждений, конечно, выдавала возраст. Маленькая, невинная девочка и я — ну что это за бред? Бороться, однако, оказалось не так просто. И я, в конце концов, забил на это все. Месяцы с тобой пролетели слишком быстро. А вот годы без тебя казались десятилетиями. Но вот ты здесь, — он вдруг переплетает наши пальцы и подносит их к губам. Через мгновение на костяшках тлеет тепло его поцелуя. — Но вы ты здесь, — вновь повторяет Синицын, — я снова счастлив.        Тянусь к нему, чтобы поцеловать, потому что после такого разговора другие слова излишни. Тревоги, сомнение — все это тает под натиском родных губ, становится неважным с каждым следующим ударом сумасшедшего сердца. А поцелуй становится все глубже, пальцы Влада, прежде легко касающиеся моего предплечья, теперь с силой его сжимают.        Легкий стон срывается с моих губ, и для Синицына он становится будто ушатом ледяной воды, потому что поцелуй тут же заканчивается.        — Я приехал не для этого. — Влад неодобрительно качает головой. — Будь осторожнее, Катя, потому что я не хочу сделать тебе больно, но могу. Давай будем придерживаться моего плана и просто поужинаем.        — Да, конечно.        Его взгляд все еще потемневший, а дыхание учащенное. Я поправляю ремень безопасности и устраиваюсь в пассажирском кресле поудобнее. Влад везет меня на настоящее свидание — что может быть лучше этого?

***

       Мы в том же ресторане, где были несколько лет назад. Он ничуть не изменился — даже меню осталось прежним. А вот мы с Владом — уже совсем другие люди, но снова вместе. Светлый зал, кажется, умело хранил воспоминания и эмоции, потому что я уверена, что счастлива в эту минуту точно так же, как была счастлива тогда.        — Мне нравится, когда ты улыбаешься, — бросает мне Влад, пока я гипнотизирую взглядом бокал с красным вином. — Такая расслабленная, юная.        Я приподнимаю бокал, подмигиваю Синицыну и делаю осторожный глоток. Терпко, но сладко — как и наша любовь.        — А о чем ты еще думаешь, когда смотришь на меня? — интересуюсь я, делая следующий глоток. — Я, например, думаю о том, как мне повезло.        Губы Синицына изгибаются в кривой улыбке. Он, похоже, считает совершенно иначе.        — О чем думаю? — зачем-то повторяет он мой вопрос и откидывается на высокой спинке стула. — Когда ты такая, как сейчас, я по-настоящему наслаждаюсь тобой… несколько мгновений.        Окончание фразы неприятно задевает мое самолюбие.        — А что же потом? — вино, кажется, медленно, но верно развязывает мне язык. — Чувствуешь сожаление за то, что выбрал меня?        Влад качает головой и отпивает немного воды.        — Просто вспоминаю, какой ты была тогда, и что я с тобой потом сделал. От этого уже не избавиться, Катя. Это не пройдет.        Тема, на которую мы свернули, мне совершенно не нравится. Влад сегодня на редкость разговорчивый, но это все меньше и меньше меня радует. Разговоры по душам — это хорошо, но мы ведь то и дело натыкаемся на осколки прошлых ошибок.        — Если тебе интересно, то на вкус это как жженый сахар — и сладко, вроде, но потом все равно горчит.        От волнения я начинаю комкать плотную салфетку. Романтический ужин вот-вот превратится в пытку.        — Если тебе интересно, — бросаю я в ответ, поднимая на Влада взгляд, — я простила тебя.        И неважно, что я уже это ему говорила. Повторение, как говорится… Влад неожиданно резко подается вперед, склонившись над столом. Я жду, что он поцелует меня, но вместо этого Синицын одними губами выдыхает мне в лицо болезненное и разочарованное:        — Потому что ты дура.        Закрываю глаза. Медленно считаю до десяти. Разве может человек признаваться в любви, а потом говорить такое? Жалеть, что однажды сломал меня, и после этого делать новый надлом? Только мне начинает казаться, что я докопалась до самой сути и поняла Влада, как он умело — снова и снова — доказывает обратное.        — Раз я дура, почему ты здесь? — наконец с вызовом спрашиваю я. — Не лучше ли найти девочку на одну ночь или вернуться к другой девочке со штампом в паспорте? Последняя, кстати, Влад, тоже дура, потому что иначе объяснить то, что она терпит в браке с тобой, невозможно!        Окончательно скомканная салфетка летит в тарелку. В два больших глотка допиваю вино и не отрываю взгляда от Синицына. Может, он прав, и действительно дура?        — Я здесь, потому что люблю тебя, — совершенно спокойно отвечает Влад, будто и не слыша всей остальной тирады. — И всегда любил только тебя. А дура ты только потому, что снова впустила меня в свою жизнь и позволила пустить в ней корни.        Признание в любви на этот раз меня даже не трогает.        — Может, хватит уже предупреждений? — прямо спрашиваю я. — Если ты думаешь, что причинишь мне боль, что снова уедешь без предупреждения, что завтра я проснусь, а ты вычеркнешь меня из своей жизни, так и скажи. Я приму твой выбор, но я должна быть к нему готова.        Синицыну моя идея совершенно не нравится. Он бросает на меня убийственный взгляд вновь потемневших (но уже от злости, а не от страсти) карих глаз.        — Думаешь, я такой подонок? Поиграю с тобой, а потом исчезну?        — Я ничего не думаю, Влад, но твои постоянные предупреждения порядком мне надоели. Давай жить сегодня и сейчас. А что будет дальше, посмотрим. Я хочу… — Мой взгляд становится умоляющим. — Хочу насладиться каждой секундой с тобой, а не ссориться, вспоминая прошлое. Просто будь моим, Влад. Столько, сколько ты сможешь. В конце концов, мы все становимся выпускниками школы жизни, пусть хотя бы некоторые ее уроки будут приятными.

***

       После двух часов ужина, трех бокалов вина, четырех песен по радио и одной вспышки молнии, расчертившей черное небо пополам, дверь очередного люкса с едва слышном стуком захлопывается за моей спиной. В этот раз все будет по-другому.        — Я все еще могу отвезти тебя домой. — Голос Влада похож на шелест первых опавших листьев. Его слова совершенно не соответствуют действиям, ведь плотная ткань темного платья уже соскользнула с одного плеча. — Одно твое слово, Катя. — Вот и второе плечо. — Хорошо. Пусть будет так.        Каждое его прикосновение растворяется на коже, каждый тяжелый вздох бьет по мне оглушающим набатом. Мы падаем на постель, не разбивая объятие, сплетаясь телами, звуками, ощущениями. Как и тогда — меня совсем ничего не заботит и не интересует. Есть только я и Влад. Только мы.        В номере горит свет, поэтому я вижу все. Его рубашку, что летит куда-то на пол; кожаный ремень, чья пряжка щелкает так громко, что я вздрагиваю; россыпь родинок чуть ниже ключицы и загорелую кожу. А еще я вижу сейчас почти черные глаза, в которых обожание плещется со страстью, а любовь переплелась со страхом.        — Тебе снова может быть больно, — предупреждает Влад, запуская длинные пальцы в мои и без того спутанные волосы.        — Мне все равно, — совершенно искренне отвечаю я и не закрываю глаз, потому что хочу увидеть его взгляд.        И это стоит того, стоит вообще чего угодно. Первое проникновение действительно отдает легкой болью, но она лишь сильнее распаляет меня. Влад издает тихий горловой стон, а я почти кричу в голос. Эта ночь совсем непохожа на предыдущую. Все в ней другое. Даже мы сами. И это правильно. И хорошо.        — Тебе не больно? — спрашивает Влад, на секунду замирая во мне. — Катя?        И я отвечаю ему честно.        — Будет больно, если остановишься.        Он кивает.        И не останавливается.