Синица в небе

Часть II. О журавлях

       — На всякий случай напомню, — Андрей невесело усмехается и стучит кончиком пальца по сигарете, чтобы стряхнуть пепел, — в уголовном кодексе много чего написано про тех, кто трахает детей.        «На всякий случай» об этом он напоминает уже который раз, даже не меняя формулировку, а потому и ответ получает точно такой же, как и в прошлый раз:        — Я не сплю с ней, угомонись.        Усмешка так и остается на лице Андрея. Возможно, в альтернативной версии нашей Вселенной он бы мог подружиться с Катей, а в этой вынужден относиться к ней с неприязнью. Могу сказать одно: это порядком мне надоело.        — Я хочу, чтобы ты понял, — а вот это уже что-то новенькое, — чем раньше ты бросишь эту Катю, тем будет лучше вам обоим. Она пока не успела нафантазировать вашу свадьбу, а ты пока не пустил в ней слишком длинные корни. Ты не тот человек, с которым можно построить нормальные отношения. Вспомни всех своих кукол, хоть одна была счастлива?        Вопрос явно риторический. Андрей достает из пачки еще одну сигарету и отворачивается к окну. В чем-то он, несомненно, прав. Мои прошлые многочисленные отношения заканчивались всегда громко под аккомпанемент истерики и бьющейся посуды — какое уж тут счастье? Но Катя ни на кого из тех девушек не похожа — в этом весь смысл этой истории.        — Послушай, Андрей, ты мой друг, и я доверяю тебе как себе самому, но обсуждать Катю я бы не хотел. Я люблю ее, это не как в прошлый раз, это по-настоящему. И у нас все будет хорошо.        В знак капитуляции он поднимает обе ладони вверх и больше не усмехается. Но Андрея я знаю слишком хорошо, чтобы думать, что он со мной согласился — ему просто надоело со мной спорить и что-то доказывать.        — В любом случае, Влад, — говорит он после затянувшейся паузы, — время покажет, насколько настоящая эта ваша любовь. И такая ли хрустально невинная эта Катя.        Андрея нельзя назвать неприятным человеком — этот титул давным-давно принадлежит мне самому. Мысли о Кате (а думаю я о ней постоянно) заставляют меня забыть одну очень важную вещь: мой друг редко в чем ошибается. В школе Андрей всегда знал, на кого обрушит гнев классная, кто в классе стал стукачом; в университете безошибочно определял преподов, у которых невозможно получить автомат. А еще он с точностью называл срок годности очередных моих отношений, промолчав только по поводу Кати. И, может, помни я об этом, все сложилось бы совсем иначе.        Но я думаю о Кате. И поэтому ошибаюсь.

***

       Работа репетитором никогда не входила в мои планы — все получилось как-то спонтанно. Помог одному, потом другому, а после пришла Катя — и это было совсем против всех правил, но ее мама уговаривала меня слишком долго, причитая о несчастной судьбе дочери, которую не взяли в десятый класс только потому, что она выпустилась из девятого с тройкой по физике.        Катя Князева — это прямая противоположность всем девушкам, с которыми я когда-либо заводил отношения ближе слова «привет». У нее маленький рост, темные глаза и высокий, но при этом тихий голос. А еще — невероятно раздражающая манера пытаться казаться незаметной. Дай Князевой волю — и она врастет в стену моей прихожей, но я с самого начала знал, что это лишь образ. Под обликом тургеневской барышни пряталась вспыльчивая, яркая и рисковая девочка.        И девочка оказалась рисковой настолько, что забралась ко мне на колени и поцеловала. Поцелуй не был нежным, Катя целовала меня глубоко без какой-либо невинности, и на пару мгновений я решил, что ошибся, назвав ее девственницей. После она совершенно очаровательно краснела, но это уже казалось мне откровенным притворством.        Это, впрочем, не помешало мне полюбить ее. Чувство, прежде мне незнакомое, будто впрыскивало в кровь все новые и новые дозы эндорфинов, и я увяз в этой истории. В новогоднюю ночь я почти был готов переспать с Катей, но смог вовремя остановиться. Меня не пугало то, что она была несовершеннолетней, я просто знал, что наше время почти подошло к концу.        Уехать предложил Андрей. Я согласился только потому, что уже окончательно убедился в том, что в отношениях с Катей зашел в тупик. Любовь не прошла, но при этом, как ни старался, я не видел с ней будущего. Мы оказались слишком разными, к тому же, она так и не перестала носить маску наивной глупышки, поэтому наша разница в возрасте будто все время приумножалась.        — Ей нужно вырасти, а под боком у тебя она этого никогда не сделает, — эти слова стали решающими. — Останешься, и тогда тупо ее раздавишь. Конфетно-букетный период закончится, а за ним ничего не будет.        Я уехал почти как трус. Написал Кате, что все кончено, а потом на несколько месяцев закинул ее в черный список, чтобы не было соблазна взять трубку. Потом были слова Андрея о том, что он ее видел, и она похожа на живой труп. Кажется, он на меня даже орал, хотя уехать предложил сам.        Впрочем, вдали от Кати я стал соображать гораздо яснее. Отношения с такой маленькой девочкой — это действительно ненормально, и я так и не смог дать себе внятный ответ на вопрос, почему вообще в это впутался. Она не была старше своего возраста ни внешне, ни по уму; она не покорила меня сногсшибательной красотой, она была обыденно-обычная — это вообще удивительно, что я в ней так увяз, но увяз же!        В Москве, когда за окном уже стоял март, я трахал на столе помощницу начальника моего отдела, и не мог отделаться от мысли, что изменяю Кате. Но со временем девушек стало больше, и я вообще перестал вспоминать о Князевой, но только на какое-то время. Все в моей новой жизни складывалось удачно: появились большие деньги, уважение коллег, важные связи. Куклы, как их называл Андрей, вновь вились вокруг меня, но я быстро понял, что продолжаю гоняться за призраком из прошлого и пытаюсь найти в них что-то от Кати.        И это что-то нашлось в Инне — я даже назвал ее однажды Катей, но она сделала вид, что не заметила. Они обе умели слушать меня — не притворялись заинтересованными, а действительно интересовались. Не сводили с меня внимательного взгляда, и это подкупало. Но все равно они оказались разными, и когда я смотрел на Инну в день нашей свадьбы, понимал это как никогда. И когда впервые ей изменил, оправдал себя именно этим. Она не Катя, я ее не люблю.        — Видишь, — говорил я потом Андрею, когда он был в Москве, — никакая это не херня. Я ее до сих пор люблю.        — Она наверняка о тебе давно забыла, — отмахнулся он от меня. — Так что живи с Инной и не будь сволочью.        Катя забыла обо мне? Вот уж вряд ли! В тот вечер я глушил виски как ненормальный, потом трахал Инну — так, что она визжала и царапала мою кожу до крови. А утром, пытаясь отойти от похмелья, получил предложение перевестись в Новосибирск. Денег обещали больше, но это не стало причиной для моего согласия. Я хотел найти там Катю и понять, правда ли она меня забыла, поэтому и поехал. Инна все сразу поняла и лишь грустно улыбнулась, когда я сказал ей собирать вещи.        — Ты сволочь, Синицын, — прошептала она ночью, и это был единственный раз, когда я видел, как она плачет.        — Я знаю, — ответил я, потому что это было правдой, и потому что сказать что-то еще — значит, в очередной раз ее обмануть. — Ты можешь остаться.        Но она не осталась и поехала со мной. Почему — я не понимаю до сих пор.

***

       — Надеюсь, ты счастлив.        Инна все смотрит и смотрит на свою руку. На безымянном пальце больше нет обручального кольца. Уже двадцать минут как мы разведены, уже десять минут мы сидим в машине у отеля, в котором остановилась Инна.        — Не уверен, что я разбираюсь в вопросах счастья, — признаюсь я. — Ты когда в Москву?        — Завтра, — она щурится из-за солнца. — Будешь жениться на Кате?        Вопрос прямо в лоб. Я знаю, что Катя ждет предложения, но совсем не уверен в том, что готов его сделать.        — Не знаю, — обманывать Инну почему-то не хочется. — Я люблю ее, но семья… Почему жениться на тебе было так легко?        — Влад, — Инна осторожно касается моего локтя, — свадьба — это всего лишь две подписи и одна розовенькая бумажка. Мужем ты был, прямо скажем, ужасным. Но у меня была красивая жизнь, о которой я мечтала, так что жаловаться мне грех. С самого начала я знала, что ты за человек, но Катя этого понять не может.        Мне остается только согласиться. Достаю из бардачка пачку сигарет и закуриваю, Инна делает это же. Мы сидим в дыму и при этом оба чувствуем себя спокойно и даже как-то уютно.        — Она не выросла, — говорю я. — Я уезжал, чтобы, в том числе, дать нам обоим время. Пять лет прошло, а она все такая же.        — Ну да, наивность не заводит.        — Она не наивная, — качаю я головой. — И не скромная, никогда такой не была. Но при этом назвать ее взрослой я не могу. Знаешь, она сегодня приготовила для меня праздничный завтрак, а я разозлился. Ну какой это праздник?        Инна запрокидывает голову и хохочет. В голову приходит совершенно идиотская мысль: если бы взять все лучшее из моей бывшей жены и Кати и слепить из этого девушку, она была бы идеальной.        — Самое главное, что ты ее любишь. Любовь, как говорят, все преодолеет, — Инна подается вперед и целует меня в щеку. — Я желаю тебе счастья. И, Влад, не попади в беду, будь чуточку осторожнее, пожалуйста.        Ничего не успеваю ей ответить, потому что Инна выходит из машины. Возможно, я вижу ее в последний раз. Она была рядом, когда я нуждался в этом, а теперь просто выкинул ее из своей жизни.        — Это ради Кати, — сквозь зубы повторяю я. — Ради Кати.        Жаль, что это совсем не помогает не чувствовать себя сволочью.

***

       К вечеру я понимаю, что Катя сегодня стала жертвой моего поганого настроения. Бронирую столик в ее любимом ресторане и приезжаю за ней к Яне. Нестерова оказывается хорошей собеседницей, и я задерживаюсь в их квартире. Катя чувствует себя при этом неуютно, а когда мы садимся в машину, все становится только хуже.        — На тебе другая рубашка, ты зачем-то переодевался. Ты спал с Инной сегодня?        Я вылил на себя кофе в офисе, потому что слишком был занят мыслями о Князевой. Лицо Кати покрылось красными гневными пятнами, она близка к истерике — и это так вторично, что почти даже смешно. Хочется бросить что-то пафосное о том, что когда любят, доверяют друг другу. Вместо этого с губ соскальзывают совершенно другие слова:        — Если я скажу, что да, спал, что ты сделаешь?        Когда до Инны дошло, что я изменяю ей, она совершенно спокойно высказалась на тему того, что не ждала от меня верности. Попросила не приносить домой заразу и вовремя сдавать анализы. От Кати я жду другого. Не истерики, но характера. А она молчит. Минуту, две, три, пять.        — Что ж, так я и думал, — говорю я, не скрывая своего разочарования. — Нет, Катя, ни с кем я не спал, врезался в косяк и вылил на себя кофе, пришлось переодеться.        Она тут же разворачивается ко мне. От гнева не осталось ни следа. Катя резко подается вперед и целует меня в полураскрытые губы. Но это поцелуй не со вкусом любви, а с привкусом торжества облегчения, поэтому я отстраняюсь.        — Где твоя гордость? — спрашиваю я прямо. — Я почти сказал, что спал с другой, а ты промолчала.        — Влад, — она начинает упрямиться, — я люблю тебя и не хочу потерять. И поэтому готова…        — Ты врешь, — мне даже не хочется слушать этот бред до конца. — Ты не хочешь, чтобы Инна и Яна оказались правы насчет меня. Не хочешь вернуться к подруге с поражением. Не прикрывайся любовью ко мне, это обесценивает ее.        Она вздергивает подбородок. Смотрит на меня с такой злостью, что впору капать успокоительное. Катя не стала взрослее, а потому я продолжаю читать ее как открытую книгу.        — Я изменился, во многом ради тебя, — осторожно говорю я. — Тебе нужно стать взрослее.        — Влад! — кричит она и почти плачет. — Ничего не выйдет, если ты будешь считать меня ребенком!        Если я сейчас продолжу этот разговор, Катя зайдется в истерике. Если остановлюсь — мы снова обойдем этот острый угол, чтобы потом снова на него напороться. Что важнее: быть правым или все-таки она?        Глушу двигатель и обнимаю Катю за плечи. Она медленно успокаивается, рассеянно водя пальцем по моей шее. Вскоре она начинает улыбаться — одними только уголками губ. Это могло бы показаться очаровательным, если бы не недавние Андрея слова о том, что Катино поведение похоже на манипуляцию чистой воды.        — Не поступай так со мной, — шепчет она. — Разве есть моя вина в том, что я люблю тебя слишком сильно?        Ничего ей не отвечаю и закрываю глаза. Меня пугает не то, что Катя, возможно, умело пользуется своей способностью плакать в нужный момент, а то, что как и пять лет назад, я не вижу нашего будущего.