Синица в небе

       В ресторан мы все-таки решаем не ехать. Катя просит дать ей возможность скрасить испорченные утренние впечатления хорошим домашним ужином, и я уступаю ей, потому что, прежде всего, чертовски устал и вряд ли бы смог съесть хоть что-то в обстановке разговоров за соседними столиками и снующими туда-сюда официантами. На кухне Катя кружится с кастрюлями, сковородками и тарелками, о существовании которых я до сегодняшнего дня не знал, что-то фальшиво напевает себе под нос, а я ловлю неироничный флешбэк. Другая квартира, кухня, другой я и другая Князева обсуждают очистку яблок для пирога, условности этого мира и секс.        — Что тебя так рассмешило? — интересуется Катя, заметив мою улыбку. — Смешно пою?        — Поешь ты вполне неплохо для человека, который этим не занимался, — отвечаю ей странным, но все же в моем понимании комплиментом. — А рассмешило… Вспомнил наш яблочный пирог.        Катя понимающе кивает и разворачивается спиной ко мне, чтобы заняться салатом. Я не вижу, но чувствую ее счастливую улыбку. Кошмарного разговора в машине как будто и не было. Удивительно, но у меня получается расслабиться, но все-таки необходимо поставить точку, а не останавливаться на запятой.        — Кое-что, Катя, о чем мы не поговорили, — встаю из-за стола и кладу руки ей на плечи. — Я бы не стал тебе изменять. Так не поступают с теми, кого любят. Есть такая штука — уважение, и для меня это не пустой звук.        Конечно, это в какой-то степени звучит нелепо, потому что тех, кого любят и уважают, не таскают по отелям, как проституток, и не пытаются задушить ремнем просто потому, что так нравится. Однако, с этими вещами ужиться гораздо легче, чем с предательством.        — Я просто не знала, что и подумать, — Катя разводит руками. — Ты уже несколько дней не говоришь, что любишь меня. Утром ты злился, и я подумала, что ты…        — Пожалел? — догадываюсь я. — Не буду врать: такие мысли посещали меня, но ничего не изменилось, даже спустя пять лет. Я люблю тебя, Катя, но не забывай, что у всего — и у всех — есть предел прочности. Испытывать мое терпение целую вечность у тебя не получится.        Она разворачивается на носочках и мягко мне улыбается. Не так, чтобы успокоить меня, а после что-то попросить, а по-настоящему. Так улыбалась моя милая Катя из уже такого далекого прошлого.        — Отношения — это работа, помнишь? — она осторожно целует меня в самый низ скулы, потому что достать выше просто не может из-за своего роста. — Мы будем стараться, и все сможем.        Это миг абсолютной всепоглощающей нежности, который и сравнить-то ни с чем нельзя. Я беру ее маленькую ладошку в руки и подношу к своим губам. Катя совершенно очаровательно краснеет, и я улыбаюсь. Может, я ошибся сегодня, и наша свадьба — лишь вопрос времени.        — Давай поужинаем и поедем за город, — предлагаю я, ведомый нахлынувшей эйфорией. — Помнишь, мы собирались?        — Когда? — удивляется Катя. — Не помню, чтобы мы это обсуждали.        — Ты просто забыла, ведь это было очень давно, — я многозначительно смотрю ей в глаза. — Еще тогда. Мы собирались смотреть на созвездия.

***

       Я безошибочно нахожу для Кати созвездие Северная корона на иссиня-черном небе. Мы где-то за двадцать километров от Новосибирска в манящей ночной тишине. Изредка я слышу шум сверчков, и Катя каждый раз вздрагивает от этого звука. Мы лежим на предусмотрительно взятом с собой пледе и почти ничего не говорим, а просто слушаем — себя и этот большой, часто неприветливый к нам обоим мир.        — Много раз, — шепчет Катя куда-то мне в плечо, — я выходила на улицу ночью и искала это созвездие. Читала инструкции в Интернете и даже купила атлас звездного неба. Ничего так и не вышло, ни разу. Может, оно просто пряталось от меня?        Я целую ее в висок. От Кати пахнет ее сладким шампунем и совсем немножко — яблоками. За все время, что мы вместе, это самый спокойный наш вечер. Думать о законе подлости, который непременно потребует что-то взамен, не хочется.        — Созвездие не пряталось, а просто ждало, когда придет нужный час. И вот он пришел, — объясняю я. — Обещал же, что мы съездим и посмотрим.        Катя перекатывается на спину и радостно хохочет.        — Ты только больше не давай мне обещаний, которые растянутся на столько лет, — просит она, а после с совершенно серьезным видом склоняется надо мной. Я практически не вижу ее лица в темноте, но зато ясно вижу блеск темных, самых красивых на земле глаз. — Влад, давай больше ничего не обещать друг другу. Пусть будет так, как будет.        У меня в кармане пиджака, что лежит в траве неподалеку, тонкое колечко из белого золота с одним большим камнем по центру и четырьмя камушками по обе стороны. Пока Катя одевалась и собирала сумку на импровизированный ночной пикник, мне удалось, сославшись на срочные дела, съездить в ювелирный. Сделать предложение под сиянием Северной короны — разве впечатлит Катю что-то сильнее? Но теперь она просит не давать никаких обещаний, а женитьба — это ворох этих самых обещаний.        — Почему ты хочешь пустить все на самотёк? — решаю все же узнать я. — Не веришь мне?        — Верю, — без промедления отвечает Катя, и это первая победа. — Но, Влад, нужно уметь смотреть правде в глаза. Я закатываю истерики через день, у тебя меняется настроения по неясным причинам… Часто мы в шаге от скандала. Мы ворвались в жизни друг друга и много чего снесли по пути. Я верю тебе, но не верю, что за все это не придется потом расплачиваться. Будет правильным немного переждать бурю и как-то войти в колею.        О чем я там говорил, когда обвинял ее в том, что она ребенок? Для того, кто не стал старше, это слишком серьезные, пусть и банальные слова. Я знаю Катю, а потому понимаю, как сложно ей далось признание собственных истерик и шаткости нашего положения.        — Хорошо, — я притягиваю ее к себе и целую в уголок губ, — мы переждем эту бурю и любую другую.        — Влад, — просит она, — не обещай.        Мне не хочется продолжать этот разговор, потому что он медленно, но верно ведет нас к меланхоличной пропасти. Кате, похоже, тоже, потому что она сама меня целует. Очень медленно, почти вкрадчиво, совершенно не так, как в самый первый наш раз, когда она делала это, набравшись невиданной храбрости. Я никогда еще не целовался с ней так, как сегодня; никогда в этом не было столько нежности и любви.        Все эти вздохи, ленивые касания и приторный секс не для меня. Я никогда таким не занимался. Обычно, если девушка подо мной не задыхалась от агонии удовольствия, смешанного с болью, это не считалось удачным разом. Но то, что хорошо для меня, совершенно не подходит Кате. Все это время я причинял ей только боль.        — Сейчас все иначе, — она будто читает мои мысли. — И ты совсем другой.        — Может быть, — неопределенно отвечаю я.        Стягиваю резинку с Катиных волос и пропускаю их сквозь пальцы. Длинные и мягкие, как нежнейший шелк, они напоминают о том, что я едва не потерял. Поцелуй становится все глубже и ярче, и вот уже Катя нервозно ерзает на мне, пока ее пальцы сражаются с пуговицей на моей рубашке.        — Здесь? — спрашиваю я ей куда-то в шею, уже держась за пряжку ремня джинсов. — Ты уверена?        — Конечно, — даже не думая, отвечает Катя. Пуговицы, наконец, ей поддаются, и она победно ликует. — Вот видишь, все получается.        Совсем тихо смеюсь и помогаю ей освободить нас обоих от лишней одежды. Летняя ночь благосклонна к нам — нет даже самого легкого ветерка. Я быстро утягиваю Катю к себе на колени, а после медленно опускаю на член. Она едва слышно стонет и насаживается до самого конца.        — Тебе не больно? — задаю я вопрос, который следовало озвучить в наш первый раз. — Катя?        — Мне очень хорошо, — продолжает стонать она, пока я подхватываю ее под бедра. — Очень-очень хорошо.        Позволяю Кате двигаться так, как она хочет. Конечно, хочется увеличить темп, хочется поменять угол проникновения… Сдерживаюсь и полностью растворяюсь в этом моменте.        — Я люблю тебя, люблю, люблю, — уже не шепчет, а кричит Катя, и я чувствую ее наслаждение своей кожей. — Влад…        Несколько раз глубоко толкаюсь в нее и достигаю оргазма. Запоздалая мысль о полном отсутствии контрацепции остается где-то на периферии. Самое главное, что сегодня у нас все получилось: Катя не скатилась в истерику, а я — в неконтролируемую агрессию.        Мы лежим в объятиях друг друга до самого рассвета. Правда, когда первые солнечные лучи целуют Катино плечо, она уже спит. В памяти почти сразу всплывает тот вечер, когда она уснула у меня дома, а я решал за нее задачки по физике. Смотрел на нее, спящую, а потом переписывал решение в тетрадь. Почерк у нас отличался как день от ночи, но я наделся на нерасторопность преподавателя, о котором Катя так часто рассказывала.        Удивительно, как могут изменить жизнь человека обычные занятия физикой. Судьба все-таки обладает исключительной фантазией, хотя история об ученице и ее преподавателе кажется максимально банальной.        — Пора просыпаться, моя милая Катя, — говорил я тогда и говорю сейчас. — Мне нужно на работу.        Она лениво потягивается на пледе и распахивает сонные глаза. Если бы я мог, остался бы с ней здесь на целый день, но в офисе сегодня меня ждали два совещания и одна очень большая (хоть по документам и очень маленькая) сделка.        — Возьмешь меня как-нибудь к себе в офис? — интересуется Катя, когда мы уже едем домой. — Хочу посмотреть, где ты работаешь.        — Только после того, как ты сводишь меня в свою школу, — мои губы растягиваются в обманчиво-ласковой улыбке. — Слышал, в школьных кабинетах очень крепкие столы.        — Ты пошляк, Синицын! — фыркает Катя и даже легонько бьет меня по плечу. Глаза ее, однако, сияют. — Хотя, знаешь, я тоже об этом слышала…        Смотрю на ее пальчики, которыми она пробегается по собственному бедру, потом — на часы. Пожалуй, у нас есть еще часик свободного времени. Уже почти съезжаю к обочине, но в салоне становится слишком громко из-за телефонного звонка.        — Предупреждаю, — начинаю я вместо приветствия, — ты на громкой связи, а я со своей девушкой.        Повисает пауза, от которой мне становится тревожно.        — Влад, — почти мертвым голосом произносит мой помощник, — похоже, у нас большие проблемы.