Любовь - это болезнь

      Кёнсу вздрогнул от внезапно громко заигравшей где-то в общежитии музыки и, наконец, вынырнул из своих мыслей, растерянно оглядываясь по сторонам. Вордовский лист на экране ноутбука, за которым он сидел почти час, был по-прежнему абсолютно пуст, а в комнате, где не было включено никакое освещение, уже стало темно — день подходил к концу, и солнце почти скрылось за бетонными зданиями. Доклад надо было сдать уже в среду, но Кёнсу всё никак не мог сосредоточиться.       В последнее время он постоянно думал об одном и том же, частенько выпадая из реальности. Вспоминал каждую деталь и пытался осознать, что всё это действительно было взаправду. Вот и в этот раз так же.       Он склонился над клавиатурой и поднял руку, чтобы смахнуть с лица мешающуюся чёлку, но лишь провёл рукой по воздуху и на мгновение растерялся. Он всё ещё не привык, а оттого в который уже раз за последние два дня перевёл взгляд на зеркало, висящее на дверце шкафа, чтобы удостовериться.       Бэкхён сказал ему, что он красивый. Возможно, на самом деле он так не считал, но Кёнсу всё равно хотелось верить. А ещё Бэкхён сказал, что чёлка мешает рассмотреть его глаза и без неё было бы намного лучше, потому что глаза у него тоже красивые.       Каким бы глупым после этого не чувствовал себя Кёнсу, но он и правда избавился от неё. Теперь он постоянно по привычке пытался смахнуть с лица несуществующую больше чёлку и неосознанно гладил пальцами мягкий пушок на выбритых висках. На самом деле он зачем-то попытался обрезать волосы сам на следующий же день, но у него ничего не вышло, а потому ему всё же пришлось пойти в какой-то салон, недалеко от дома его родителей, но очень далеко от кампуса, где мастер насоветовал ему столько всего, что Кёнсу растерялся и в конечном итоге дал парню почти полную свободу действий. И он не мог сказать, что результат его не устраивал. Он вообще никогда особо не был придирчив к тому, как выглядел, что носил и как был пострижен. А свою внешность считал вполне обычной. Да, ему не нравились собственный низкий рост и довольно узкие для парня плечи, но в остальном же ему было всё равно. Не урод и ладно.       В зеркале теперь всегда было видно его глаза, густые брови и прямой лоб. Интересно, что бы сказал Бэкхён, если бы увидел его теперь? Похвалил бы? Сказал бы ещё раз, что он красивый?       Кёнсу встряхнул головой — всё же сам он себя красивым никогда не считал — и отвернулся от зеркала, снова вперивая взгляд в белый лист на экране. Завтра он, наверное, и правда встретится с Бэкхёном. Впервые с той ночи. Хоть они и учились на одном потоке, общих пар у них было мало, и расписание Бэкхёна на новый семестр он пока не знал. Но завтрашняя лекция была основной для их факультета, поэтому, скорее всего, там будет почти весь поток. Кёнсу бы хотелось, чтобы Бэкхён не отвёл от него взгляда. Иначе, это будет означать, что та ночь была для него лишь пьяным развлечением, о котором он, возможно, даже жалеет. И все его слова… тоже не имели никакого смысла.       Как и обещали синоптики, небо к закату заволокли тучи, и звонкий дождь забарабанил по окну, предвещая беспокойную ночь — Кёнсу никогда не любил грозу. Сегодня ему снова придётся спать в наушниках, погромче включив музыку, лишь бы не слышать жутких раскатов грома и раздражающих завываний ветра.       Он захлопнул ноутбук, осознав, что всё же не сможет ничего написать, и поспешил в ванную, чтобы успеть помыться до того, как гроза разбушуется настолько, что свет в общежитие начнёт мигать. Старая проводка не всегда выдерживала таких капризов погоды, но, судя по всему, никто из управления не собирался ничего с этим делать. Кёнсу бы с радостью съехал из этого временами слишком шумного, запущенного места и поселился в собственной квартирке, но денег с его подработки не хватило бы даже на однушку, а делить квартиру с кем-то было бы даже хуже, чем жить в общежитии, где вообще-то его комната в принципе и была, как маленькая квартирка, только с кучей ограничивающих свободу правил.       В любом случае даже после уплаты за общагу, которая была у его университета получше, а значит и подороже, чем у многих других, денег на жизнь у Кёнсу оставалось не так много. Хорошо хоть университет ему оплачивала семья. Если бы только они узнали, кем их сын являлся на самом деле, наверняка даже за учебу перестали бы перечислять деньги. Но Кёнсу всё равно не собирался ничего им рассказывать тем более, что его зарплаты с подработки ну никак не хватило бы ещё и на университет.       Горячая вода успокаивала его тело, распаривала кожу, заставляя краснеть. Он удобнее устроился в глубокой ванне и неосознанно потёр пальцами живот, разглядывая его, словно видел впервые. Было немного жаль, что следы чужих поцелуев исчезли с его кожи ещё на третий день, но он до самого конца этой недели продолжал рассматривать свою кожу то в зеркале, то в ванной, постоянно вспоминая каждый из них, ведь все эти повреждения на его коже были доказательствами того, что произошедшее было реальностью, а не его пьяным бредом.       Он отчётливо помнил, где располагался каждый краснеющий след — несколько самых больших на шее, практически сливавшихся воедино, один на ключице, парочка на груди и на животе. Ещё у него был синяк, оставленный тонкими, но оказавшимися довольно сильными пальцами Бэкхёна, так крепко сжавшими его кисть в один момент, что синяк не сходил со светлой кожи до самого вторника. Кёнсу и его частенько рассматривал.       Жалел ли он о том, как произошёл его первый раз? До сих пор он абсолютно точно был уверен, что нет. Ему всё понравилось. Да, было неловко, даже стыдно. Да, он не испытывал никаких чувств к Бэкхёну, с которым даже никогда не общался до того вечера. И уж тем более он ничего не испытывал к Чанёлю, которого видел всего несколько раз в их корпусе.       Любопытно было только какие у этих двоих были отношения? Встречались ли они или просто развлекались таким образом?       Невольно от воспоминаний обо всём этом внизу его живота начало стягивать, словно горячим узлом. Кровь приливала совсем не туда, куда должна была, когда Кёнсу так торопился быстрее помыться и лечь спать.       Нет, ему и правда казалось, что он ни о чём не жалел, но в этот момент, как и каждый вечер этой недели, когда он обхватывал рукой твердеющий от возбуждения член, он вспоминал лишь одного человека, и в его груди сжимало от сожаления, что его первый раз был всё же не с ним.