Stranglehold

«Все почести этого мира не стоят одного хорошего друга» Бальтазар значил для Кастиэля очень многое. Еще будучи маленьким ребенком, он мог с уверенностью назвать его лучшим другом. Потому что именно братик играл с ним в песочнице, даже несмотря на старший возраст, гонял машинки и чинил по возможности игрушки. За это Бальтазара дразнили его сверстники: нашлась тут нянька. Играет в игрушки, как маленький. Бальтазар не стыдился того, что проводил больше времени со своим братом, чем с мальчишками из соседних домов — когда старшего Новака звали погонять мячик, тот уверенно говорил «нет». И это не обсуждалось. Кастиэль, в свою очередь, гордился тем, что Бальтазар выбирал его, предпочитал своего младшего братика своим потенциальным друзьям. Шутил с ним, бегал по улице, пока отец пропадал где-то на работе. Кастиэль до шести лет не мог запомнить, кем же все-таки работает его папа. В конце концов, каждый папа кем-то должен был работать! А папа Новак зарабатывал деньги неизвестно где. Из-за своего неведения Кастиэль не мог похвастаться своим отцом в детском саду, в то время как его сверстники все, что и делали, так это болтали о своих папах. А младшему сыну семейства Новаков нечего было сказать — он просто настолько редко видел Франциска. Соседи нехорошо шептались, когда говорили о мужчине из дома напротив, который воспитывал двух сыновей. Бабки любили трепать все, что ни попадя. За это Бальтазар не любил их и всегда в тайне от отца старался насолить, вырывал их цветы и относил какой-нибудь девчонке. Велел то же самое делать брату, тот в основном отказывался, но иногда Кастиэль удивленными детскими глазами глядел то на бабушек, которые добро улыбались ему беззубыми ртами, то на брата со смешинкой в глазах, потом снова на бабушек, и лишь потом кивал. На это Бальт громко и заливисто хохотал, хлопал братишку по маленькому плечу или просто ерошил его черные волосы. Данный жест было очень теплый, такой отеческий даже. В Бальтазаре всегда присутствовала та черта наставника, какого-то учителя, который направлял Кастиэля в правильное русло. Именно Бальт объяснил, в конце концов, семилетнему Кастиэлю, кем работал их папа. И младший вдруг сразу все понял. Вот так вот, без каких-либо вопросов с удивленными глазами. Просто поморгал пару раз, переваривая полученную информацию, а затем смущенно кивал. Смущенно потому, что стыдился: не понял такой очевидной вещи с самого начала. Бальт говорил, что ничего страшного в этом нет, а Кастиэль ему кивал. Кастиэль любил своего отца больше, чем Бальтазар. Бальт всегда относился к их папе не особо сдержанно, порой с какой-то раздраженностью, порой — с открытой ненавистью. Будучи ребенком, Кастиэль не мог понять, что может значить такое пренебрежительное отношение к Франциску. Но не решался спрашивать, опасаясь, что брат не поймет, обидится, а это было равносильно остаться одному. Ни в садике, ни в школе у Кастиэля особо не было друзей. Он предпочитал крепко держаться за своего старшего брата, по возможности поддакивать ему во всем, чтобы казаться хоть чуточку ближе, так делали все дети, желающие сблизиться со старшими ребятами, даже если им это запрещали родители. Бальт был не против сближаться с Кастиэлем, но отец больше желал, чтобы его первый сын учился, ходил на секции по футболу и фортепиано, на которые был записан, и побольше читал книг, нежели возился с «Касси» все свое свободное время. Многие удивлялись, ведь Бальтазару было четырнадцать, когда Кастиэль отправился в первый класс, но все же старший продолжал проводить с младшим братом больше времени, чем с кем-либо. Франциск считал, что таким образом Бальт хотел сам вырастить Кастиэля, каким-то образом воздействовать на него и в дальнейшем. Со старшим сыном у главы семьи никогда не ладилось: Бальтазар всегда был маминым сыном. Иногда Франциск мечтал, чтобы его супруга снова была жива, и тогда, возможно, не пришлось бы строить между ним и старшим сыном невидимую стену, ограждающую их друг от друга своим непробиваемым кирпичом. Кирпичом непонимания друг друга и злобы непонятно на кого: друг на друга или на себя самих. Там, по ту сторону стены, побывал лишь Кастиэль. Иногда Франциску казалось, что он всегда там был, не нарушая границы, те, которые они вместе с Бальтом прочертили, как будто так и должно было быть. Бальтазар говорил, что они не семья — чужие люди, они скрываются, носят свои, собственноручно сделанные маски, играют на публику. Старались мило выглядеть на соседях, на которых плевать, и все время здоровались с ними, как только видели. Кастиэль и Бальтазар цеплялись за свою братскую любовь и родственную, дружескую привязанность. Она была ценнее, чем любые связи. Это было что-то необходимое, что-то, без чего ни один, ни второй не представлял жизни. Это была настоящая дружба, оба гордились ею больше, нежели чем-либо еще. Когда отец слег, Кастиэль единственный ходил к нему в больницу чуть ли не каждый день, носил ему фрукты и овощи, которые ему разрешали употреблять врачи, приносил какие-нибудь книги, которые Франциск сам просил принести. К мистеру Новаку больше не ходил никто, помимо его двух сыновей, но даже искренне рад видеть отца был лишь младший. Бальтазар при любом посещении палаты папы молча отходил к стене, скрещивал руки на груди и отрешенно глядел на отца, как тот разговаривает со вторым сыном, улыбается ему периодически, спрашивает, как дела на работе, не поймал ли Кастиэль очередного преступника, не нашел ли себе девушку. Младший рассказывал обо всем, что происходило за последнее время. Франциск кивал. И иногда от частых кивков его очки в черной оправе сползали с носа, и он постоянно поправлял их своими морщинистыми руками. Кастиэль криво мог поглядеть на брата, замечая его бесстрастность, и хмурился ему, стреляя глазами в сторону отца. Мол, подойди, поговори, спроси что-нибудь у папы. Бальтазар морщился и качал головой, оставался подпирать стену спиной, иногда натягивая на плечи сползающий белый халат, пропахший медикаментами и атмосферой в больнице. Франциск замечал равнодушие старшего сына, пока не видел Кастиэль — хмурился и отводил взгляд. Мистер Новак прекрасно знал, что Бальт на него в обиде. Это знали, наверное, все, помимо младшего сына. Поэтому Франциск, пока не поздно, переписал все свое имущество на Кастиэля. Тот, разумеется, долго возражал, потому как у Бальта лучше получится ухаживать за всем этим хозяйством, но мистер Новак настаивал. Сжимал руку сына и просил расписаться на каких-то там бумажках. Кастиэль был и рад и расстроен одновременно. Бальтазар заслуживал права распоряжаться недвижимостью их общего отца. Но Франциск отказывался. Кастиэль не смел перечить. Последняя ссора была совершенно ненужная ни одному из братьев. Кастиэль упрекнул его в равнодушии к отцу, просил перестать вести себя как ребенок хотя бы сейчас, когда Франциск находится на смертном одре, когда вот-вот семья готовилась потерять его. Каждый звонок из больницы принимался с замиранием в сердце — каждый звонок мог стать последним. Кастиэль был готов поднять трубку и узнать о смерти своего отца. Готов был помчаться в больницу, по дороге звоня Бальтазару. Чтобы тот приехал, поддержал его. Но Бальт только отнекивался, когда брат говорил ему насчет родственных чувств к папе и морщил нос. Они всегда не ладили. Именно поэтому эти двое братьев держались друг за друга, как за спасательный круг в огромном океане жизни. Потерять этот круг было равносильно потере своей единственной опоры — и тогда пришлось бы выбирать: стоило ли бороться за свое существо, разыскивая в бесконечной пустоте землю, или пойти на дно. * * * Во вторник утром Кастиэль как обычно пришел в свой кабинет, по пути перехватывая себе картонный стаканчик кофе из автомата, стоявшего на первом этаже бюро. Мэг ему как обычно подмигнула в знак приветствия, почти что не отвлекаясь от изучения чего-то очень интересного в компьютере, и Кастиэль улыбнулся ей, бросив короткое: «Привет». – Как прошла очередная семейная встреча? – спросила она, не отрывая взгляд от монитора. – Как обычно — все переругались, – вздохнул Кастиэль, плюхаясь на свое рабочее кресло. Он расстегнул пиджак, и ярко-синий галстук, хорошо подчеркивающие глаза Новака, чуть перекрутился от таких действий. Кастиэль принялся включать свой ноутбук, стоявший на его идеально-прибранном столе, который всегда раздражал Мэг кристальной чистотой. Девушка за соседним столом усмехнулась и покачала головой, что-то быстро печатая на клавиатуре, стукающий звук разливался по всему помещению. Кастиэль работал специальным агентом в криминальном отделе ФБР по округу Вашингтон в Миннесоте. Он расследовал дела, из каких обычно всегда выходил победителем — в частности, добиться успеха ему помогала его напарница Мэг, с которой они отлично спелись за проработанные вместе года. Бальтазар говорил, они могли бы сойтись — может, завели бы какие-нибудь отношения. Но Кастиэль предпочитал отнекиваться на этот счет, аргументируя это тем, что без помощи своего брата-холостяка справиться с собственной личной жизнью. Бальт морщился, усмехался, махал меланхолично рукой. Кастиэль ухмылялся. – Не волнуйся ты так, – кивнула ему Мэг. Она улыбнулась, дописывая отчет о последнем раскрытом деле, когда Кастиэль поставил на ее стол, как всегда полный различных бумаг, картонный стаканчик с капучино, который терялся на фоне всеобщего беспорядка. – Бальт поймет, он же у тебя вроде умный, – Мастерс ослепительно усмехнулась, казалось, по-другому улыбаться она просто не умела. Кастиэль выдавил из себя маленькую улыбку и постарался кивнуть. Он очень переживал за отца, а еще больше — за испорченные отношения между двумя самыми любимыми для него людьми: его старшим братом и его папой. И он не знал, кто из них начал эту войну. – Если и помирится с отцом — то только ради меня, – поморщился Новак. – Меня это бесит. Это неведение, – Кастиэль стал щелкать мышкой, открывать разные вкладки и одновременно изучая бумаги, которые ему так любезно на стол положила Мэг. – Почему все и все вокруг знают, кроме меня? Он выжидающе поглядел на подругу, но та лишь пожала плечами. Новак вздохнул, прикрыв глаза, а затем снова стал копаться в бумагах. На столе лежали только что присланные из кабинета мистера Хэтфилда бумаги, рассказывающие о недавно произошедших случаях, которые могли бы быть интересны их отделу ФБР. Несколько случаев вспышек торговцев героина в паре других городов, пара странных убийств в соседнем мегаполисе. Перебирая их, Кастиэль наткнулся на документы, рассказывающие об очередном объявившемся в Коттидж-Гров странном убийце. Обычно такие бумажонки приходили чуть было не каждую неделю из местных отделений полиции, но таких вот «маньяков» ловили практически сразу же. Это было легче легкого: в основном, они делали свои грязные дела до того бездарно и неаккуратно, что оставляли огромную кучу различных улик. С таким же успехом они могли просто-напросто оставить свои координаты и личные данные на телах убитых. Новак закатил глаза и откинул документы. Мэг в этот момент что-то промычала. – Старичок Хантер, – хмыкнула Мастерс и кивнула на бумаги, отброшенные только что Кастиэлем. Тот изогнул бровь. – Это наши его так прозвали? – фыркнул Новак, но все-таки в руки документы взял. – Ммм, - промычала Мэг, – недурно, правда? – прокомментировала она с явной иронией. – Еще бы, – вяло сказал Кастиэль. – И что за экземпляр? – Новак принялся читать уж слишком маленькое количество строчек, напечатанных на бумаге. Там было написано совсем мало: о человеке под прозвищем «Хантер» не было известно практически ничего, кроме того, что он вообще существует и сколько жертв было им убито, где, когда и как. Перерезанные глотки, заведенные в дебри парков, небольших территорий лесков или сложных неблагополучных улиц. Мастерс пожала плечами: – Ну, наверное, ничего необычного, кроме того, что наши его уже шесть лет по трем штатам разыскивают, – усмехнулась она. – В 2004, в Юте, его начинали разыскивать два раза. Поначалу думали, что разные случаи, потом сплели почерки и сляпали дело о серийном убийце. Джош Аббеген и Мориан Моррис, наши коллеги из Юты, искали его пару лет, но потом дело все же в долгий ящик сунули, – Мэг флегматично откинулась на кресле, допивая свой кофе и читая листовки. – Либо не додумались на него выйти, либо просто поленились. Ну, конечно, две жертвы — не так уж и много! Нашли по мужику, распихали на них и готово, – Мастерс принялась дальше печатать. – Вот только в Айове случилось таких же два, в 2005 году. Затем дальше — в Небраске. Тех двух несчастных отпустили, стали искать серийного убийцу. Но неизвестно практически ничего, найти, как ты понял, теперь и мы, не можем. На его счету восемь жертв, среди них четырнадцатилетняя девочка. Новак тут же поморщился, как только услышал об этом. Он совершенно не любил работать с детоубийцами. Прикончить взрослого человека, уже сумевшего что-либо натворить — одно дело, иногда даже справедливое. А вот отправлять на тот свет ребенка - уже другое. Кастиэль принялся изучать скудную информацию, предоставленную начальством. Действительно, среди жертв и была четырнадцатилетняя девчонка Эмили Синд. Была убита ножом, перерезавшим ей глотку; смерть мгновенная. Кастиэль пожал плечами: – А почему найти не можем? – пробормотал Новак, разглядывая текст. – Хех, а ты как думаешь? - хмыкнула в ответ Мэган и крутанулась на своем рабочем кресле, явно отлынивая от работы. – Этот чувак не оставляет после себя ничего. Представляешь? Совсем. Кастиэль отложил бумаги и откинулся на кресле. – Что, вампир, что ли? - фыркнул он. – Каждый после себя что-нибудь да оставит, – парировал Новак. Мэг пожала плечами. – Видимо, только не он, – смекнула она. Мастерс усмехнулась и стала дальше что-то печатать в своем компьютере. А Кастиэль принялся вбивать в поиске кличку «Хантер» по архивам ФБР. Нашлось очень мало, но это было хоть что-то: Кастиэль увидел, что первые жертвы этого маньяка были обнаружены еще в 2002 году, в январе, неподалеку от границы штатов Айова и Небраска. Хантера разыскивали также в Юте с 2004. Почему его тут вспомнили — Кастиэль не понимал. Последние убитые этим человеком были обнаружены еще в 2008 году, а сейчас на дворе уже был 2010 год. Он пытался вспомнить, не случалось ли каких-либо частых убийств за последнее время, но ничего не мог откопать у себя в подсознании. Кастиэль еще раз прокрутил информацию насчет этого маньяка и закрыл вкладку. Нужно было приступать к работе, а не валять дурака. Кастиэль еще раз взглянул на занятую подругу и принялся также быстро печатать на клавиатуре. Он погрузился в работу. Нужно было к завтрашнему утру сдать два отчета о предыдущем убийстве трех несовершеннолетних детей — двух близняшек-девочек и одного мальчика. Хэтфилд являлся довольно требовательным начальником, поэтому, чтобы не вылететь с работы, приходилось трудиться в поте лица. Новак не заметил, как в кабинет вбежал паренек Самандриэль. Он крикнул: «Мистер Новак!», и лишь благодаря этому Кастиэль поднял голову и поглядел на него. - Вас к телефону. И Кастиэль поднял трубку. Прежде всего Бальтазар — опора своего брата. Человек, помогающий держаться в жизни, помогающий стоять на ногах, не падать, а в случае чего — протягивающий руку. Настоящий друг, не просто брат. Пару раз Кастиэль приглашал брата забрать его с работы. На людях эти двое очень часто спорили. Но никакой вражды или злобы в их ссорах не было. Лишь игра. И некое подобие чувства быть лидерами. Во всем. Новак поднял рабочий телефон. Если бы он знал, что будет потом, в жизни бы не взял эту чертову трубку. Никогда. Вышвырнул бы телефон куда-нибудь в окно. Или просто не стал бы отвечать. Закрыл бы даже уши, лишь бы не слышать монотонного голоса полицейского на том конце, который спокойно говорил о смерти Бальтазара. Кастиэль поначалу чуть было не взорвался смехом, хотел даже сквозь хохот отметить, что Бальт придумал хорошую шутку, младший почти что поверил ему. Почти что шокировано уставился в стену напротив, глядя туда, как будто там открываются не серые обои, а какой-нибудь пейзаж. Красивый, с голубым-голубым небом, сочной зеленой травой, парой чаек где-то над бескрайним океаном. Океаном, в котором Кастиэль начинал тонуть сразу же, как только его спасительный круг вдруг пропал. Резко, неожиданно. Так, что младший Новак даже понять ничего не успел — просто начал захлебываться, махать руками и ногами. Его вдруг начало тянуть на дно. Почти... Мэг уставилась на него, как будто у него на лице вырос третий глаз. Она взглянула на его шокированное, застывшее в ужасе лицо, и обомлела, встала с кресла, подошла, позвала по имени. Даже встряхнула за плечи. Но Кастиэль не отреагировал никак. – Кастиэль? Кастиэль?! – позвала его Мэган, встряхивая еще раз и глядя в его лицо. Новак посмотрел на нее расширенными глазами, как будто видел впервые в жизни. Он раскрыл рот поначалу, молча, то закрывая его, то открывая, как рыба. Хотел что-то сказать, но лишь стиснул в пальцах черную трубку рабочего телефона, та даже тихонько хрустнула от такого напора. – Что случилось, твою мать?! – на громкий рявк девушки сошелся чуть ли не весь этаж, но Мэган быстро разогнала их и, прежде чем снова подойти к другу, закрыла с хлопком дверь кабинета. – Новак! – громко рыкнула она. Кастиэль взглянул на нее глазами, полными непонятно чего: то ли боли, перемешанной с ужасом, то ли все-таки больше ужаса, перемешанного с болью. И печалью. Испугом. Страхом. – Кастиэль? – тихо, но испуганно снова позвала Мастерс, но все, что мог сказать Кастиэль Новак, теперь единственный сын в семье Новаков, — это прошептать, голосом, как будто сам не понимал, что говорил: – Бальтазар, - шепнул он, - мертв.