Stranglehold

Я хожу по комнате от стены до стены И ругаюсь на тебя, хоть твоей нет вины В том, что я боюсь уснуть и упасть в перину грез, Я ругаюсь на тебя, но это всё не всерьез...

Собака и правда была большая и добрая, с высунутым наружу языком, с которого капала на грязный пол слюна. Кастиэль не особо смог разглядеть, какого она была расцвета, но мог предположить, что черного с белыми пятнами. Твист взял его за руку, подвел к псу и уговорил дотронуться до его морды. Кастиэль провел рукой по мягкой шерстке, а затем и по длинным, обвислым ушам. Джек сказал, что Собака - дворняга, прибежавшая сюда пару недель назад и сразу сдружившаяся с человеком. Где-то в подсознании Новака мелькнула мысль о том, что Твист сумел очаровать даже пса, но быстро выкинул эти думы из головы. Джек сказал, что Собака добрая и не причинит никакого вреда. Позже парень сумел показать, что пес знает пару команд: такие как «Дай лапу» и «Сидеть». Твист даже показал несколько раз способность Собаки, а потом заставил это сделать Кастиэля. И это было.... Странно. До того момента с Собакой агента не покидало ощущение, что Джек сейчас заведет его в темные чертоги фабрики, где Новак не бывал даже будучи мальчиком, и перережет глотку так же, как это сделали Бальту — жестко и неаккуратно, сильно надавливая на горло, беспорядочно водя рукой туда-сюда, пока не начинали трещать позвонки. Но Джек просто показал ему Собаку, вот и все. Кастиэль сам не заметил, как облегченно выдохнул, как расслабил пальцы правой руки, которые до этого были наготове потянуться к оружию. Револьвер холодил кожу поясницы, и Новак все больше и больше уверялся, что он ему не понадобится. Просто... просто Джек выглядел так спокойно, в его зеленых глазах — Господи, здесь не поможет даже стирание памяти: Кастиэль запомнил его зеленые радужки на всю свою жизнь, — был лишь азарт и детское веселье. Только в тот момент Новака буквально прошибло простое осознание: Джек был совсем еще ребенком. Мальчишкой. Сколько ему лет? Девятнадцать? Восемнадцать? Пятнадцать? Кастиэль не мог даже быть уверен, что Твист совершеннолетний. При нем не было никаких документов, кроме поддельного паспорта на имя Джека Твиста. Буквально на секунду в голове агента всплыла мысль скрутить парня и отвести в полицию — чтобы узнать его настоящее имя! Но он этого не делал; а его револьвер лежал за поясом без дела. Потому что Новак не мог нацеливать на Джека оружие. Почему? А черт его знает. Кастиэль говорил себе что-то вроде: «Да ладно, он не причиняет тебе вреда, пока что пушка не нужна», но это была ЛОЖЬ . Одна из сотни отговорок, которыми Новак себя кормил с тех пор, как встретил Джека, с тех пор, как почувствовал его обжигающее, горячее дыхание на своей щеке. От Джека, от его куртки, от его темно-синей футболки пахло дезодорантом, каким-то слабо чувствующимся одеколоном и легким, едва ощутимым запахом пота. Кастиэль до сих пор порой ночью, в ледяной кровати, ощущал тепло груди Джека, едва касающейся его собственной, и вздрагивал всем телом. На что это было похоже? Это был ожог. В первую очередь который начинал щипать где-то глубоко внутри, горел подобно пламени, сжигал все, оставляя лишь пепел. Это была пощечина, от которой скула все еще ныла и была красной. Это был нож, вошедший на всю длину куда-то в район груди. Это был Джек Твист, который, мать его, ни черта, ни разу не Джек Твист. Мальчишка. Сущий ребенок. Кастиэль думал, что уже вырос из того возраста, когда нужно бродить по заброшенным фабрикам рука об руку с подростком, но потом эта мысль исчезла, будто ее и не было. Джек обещал экскурсию по зданию, и Кастиэль не смел отказать. Кто он такой, чтобы противиться его предложениям и его глазам? На фабрике было темно и грязно. Джек сказал, что последние посетители здесь были больше, чем двенадцать лет назад, а Кастиэль сдержался от того, чтобы не расспросить Твиста, откуда у него такие познания. Не может быть, чтобы Джек был здесь так давно, определенно не может. Кастиэль почти что уверен, что Твист в Коттидж-Гров впервые — или он просто хочет на это надеяться, продолжает строить границы в общении с Джеком, старается проглядеть невидимую, может быть, даже несуществующую нить, связывающую Джека и Хантера. Да, этот парень слишком хорош. Да, Хантер не такой идиот, чтобы попасться ФБР и снова оказаться в том же месте на следующий день; не такой идиот, чтобы рассказать агенту, что он живет здесь уже пару месяцев, показать комнату — небольшое помещение, в котором он обосновался: смастерил кровать, прикупил на последние деньги что-либо, на чем можно было спать; с виду это помещение выглядело, как обычная среднестатистическая комната подростка — разве что не хватало плакатов на стенах. Кастиэль оценил его комнату по достоинству: удивился и похвалил. И Джек гордо хмыкнул, ухмыляясь еще шире. Это было странно, что-то, над чем Новак думал бы еще очень долго. Неужели Джек мог быть Хантером? Безжалостным убийцей, зверем в человеческом облике? - Вы только посмотрите на эту красоту, сэр Новак, - сказал парень, довольно ухмыляясь, когда показал агенту охотничий нож: с широким, блестящим лезвием, тяжелой темно-коричневой ручкой и едва заметными латинскими буквами на самом кончике. - Режет все, что угодно. Кастиэль сглотнул, вспоминая, что говорил эксперт, исследующий рану на шее его брата: мистер Реффет задумчиво показывал на кровоподтеки Бальтазара: «Мужчину резали чем-то широким и острым. Я бы предположил, что это мог быть охотничий нож — ширина лезвия примерно четыре-шесть сантиметров» Агент ничего не говорит в ответ и лишь кивает. Джек улыбается во весь рот и, подкинув острый нож в воздухе, ловит его за кончик острия, нисколько не поцарапавшись. И протягивает клинок Новаку. Тот смотрит на Твиста поначалу с каким-то непониманием, до сих пор не придя в себя после воспоминаний, но берет нож на рукоять и подносит к лицу — рассмотреть. Здесь, в небольшой комнатке, есть свет, хоть и довольно тусклый. Поэтому Кастиэлю удается разглядеть оружие — красивое и грозное. Джек самодовольно улыбается, когда видит отчужденный, возможно, пораженный взгляд агента. Новак чувствует, как его сердце бьется чаще, а перед глазами мелькает тысяча картинок за раз: вот Бальтазар бежит по парку, ощущая слежку, пачкается в грязи, прижимает к груди чемоданчик, оглядывается через плечо только для того, чтобы увидеть темную фигуру, следующую по пятам, словно ищейка, словно обученная полицейская овчарка. Бальт чувствует, что сердце готово выпрыгнуть из груди; и вот он поскальзывается и падает в грязь. Все по законам жанра, но брат успевает вскочить на ноги, схватившись за ближайшую осину, и оглядывается, пытается выровнять дыхание, глаза безумно бегают взглядом по парку, по темным силуэтам деревьев, стараясь выловить из тьмы чужую фигуру. Поначалу все тихо, а потом слышится треск сучка совсем рядом, буквально в паре метров — преследователь подкрался незаметно, обошел с другой стороны, приблизился тихо, словно кошка, и схватил за шиворот. Бросил в грязь прямо лицом, пнул для достоверности ногой. Нож блеснул в руке, зловеще и холодно отражая свет луны, и Бальтазар, пятясь назад, чувствует спиной шершавую кору дерева. Все кончено. Все кончено. Его хватают за грудки, кидают на землю снова; ощущается сильный удар по голове — не настолько, чтобы жертва вырубилась, но достаточно, чтобы она вяло шевелилась в грязи. Преступник бродит вокруг, как хищник, зло и холодно сверкает своими зелеными большими глазами из-под капюшона, а потом его длинные пальцы, облаченные в черные кожаные перчатки, впиваются прямо в волосы, цепко выкручивают, заставляя жертву морщиться и материться, и затем ощущается мощный удар по щеке. Скула горит, волосы на голове отдают болью, но жертва уже не может подняться со спины. Этот хищник подходит ближе, отвешивает еще один тяжелый удар по лицу; на щеке Бальтазара чувствуется холод грязи, песчинки попали на губы, в рот и сейчас хрустят на зубах. Жертва сплевывает сырую землю вместе с кровью, а затем пытается вырваться. Но те же пальцы впиваются в горло, надавливают на дыхательные пути. Бальт раскрывает в ужасе глаза, глядит перед собой, а в следующую секунду чувствует холод лезвия у себя на шее; все тело покрывает мурашками. Он что-то шепчет сквозь скопившуюся во рту слюну и кровь, пытается уговорить прекратить, но острие клинка прорезает кожу, и изо рта выплевывается кровь. Преступник наотмашь разрезает глотку, надавливает на рукоять, валит головой на землю, наваливается на ручку ножа всем телом, прорезает до самого позвоночника. Его руки в крови, даже на его губы попали капельки крови, и тут же присохли к коже. Бальтазар тянет руку, хватается за плечо, впивается в кожаную куртку пальцами так сильно, как только может — на самом деле, едва ощутимо, и что-то бормочет, но получается лишь хлюпающий звук из-за наполнявшегося кровью рта. Кастиэль буквально перед собой видит эту картину, а затем белый капюшон убийцы спадает. И он видит Джека Твиста. - Сэр Новак? Эй? - Кастиэль понимает, что Джек уже пару минут махает рукой перед его застывшим лицом, и отводит от клинка взгляд. Твист стоит рядом, положив руку ему на плечо. - Вы чего? Так нож понравился? Могу подарить, если хотите? - несмело, первый раз за все их знакомство, улыбнулся Джек. Новак еще смотрит в его едва взволнованное лицо, а потом пихает клинок ему в руки. - Нет, не нужно, - роняет он почти что шепотом. Кастиэль глядит перед собой еще пару минут, а затем отходит от Джека на расстояние вытянутой руки. - Я пойду, - бросает он, развернувшись. - Мне... мне завтра рано вставать, - говорит он быстро, а затем вылетает из помещения, не успев выслушать протесты Джека. Он выходит оттуда, как будто за ним гонится свора собак. Как будто страшное чудище вот-вот вонзит когти в спину. Пальто распахивается на ветру из-за быстрого шага, почти что бега, но Кастиэль даже не старается его поправить. Внутри все смешалось, яд отравляет, что-то неудержимое гложет и гложет, гложет и гложет, гложет и гложет. Где-то глубоко все смешалось, превратилось в кашу. Кастиэль бежит домой, словно вот-вот из-за угла за ним выбежит Хантер, и мчится к своему крыльцу, хватается за ручку двери, не сразу понимает, что нужен ключ, а когда все же отпирает вход, влетает в дом, словно на крыльях. А потом прижимается к белой поверхности двери спиной, чувствует бешеное биение сердца. Кастиэль закашливается, слишком сильно и громко, и чувствует, как к горлу подступает рвота. Новаку едва удается удержать жидкость во рту, он кидается к туалету и, не включая там свет, подлетает к унитазу. Его вырвало. Новак не успел подумать, чем была причина, он лишь ощутил, как ему было паршиво. Гнусно. Внутри как будто все оборвалось, как будто что-то обрушилось. Даже взорвалось. Кастиэль сполз по стене ванной, после того, как умылся, и все еще чувствовал гадкий привкус во рту, а на лице — капельки ледяной воды. Он спелся с уродом. С преступником, с убийцей, с мразью, убившей его брата. Он целенаправленно шел к нему этим вечером, он глядел в его невероятные, блестящие глаза, на дне которых определенно кроется злоба. Кастиэль придумывал себе массу отговорок, твердил, что это ничего не значит, что просто эксперимент, который мог бы помочь вывести убийцу брата на чистую воду. Пытался вбить себе в голову, как будто не думает о нем: не думает каждую секунду, не вспоминает его щекочущее дыхание у себя на шее, на щеке, не ощущает тепло его горячей груди снова и снова и не наслаждается от этих воспоминаний, не чувствует сладкую дрожь во всем теле. Новак уговаривает себя заткнуться, не думать о НЕМ хотя бы чертову секунду, хоть одно мгновение. Но срывается, противоречит сам себе и вспоминает его глаза — невероятные, огромные глаза, в которых столько азарта и насмешки, в которых столько детского выражения, которые затягивают, словно засасывают в себя все прекрасное, лишь бы не было, с чем сравниться; он думает о его губах, на которых всегда играет ухмылка, всегда приподняты уголки, а иногда его розовый язык проходится по губам, делая их влажными и блестящими; Кастиэль думает о его словах — пропитанных сарказмом и сладким, пробирающимся в сердце, в мозг, в самые потаенные закоулки разума ядом, отравляющим внутри все, что только можно отравить. Новак чувствует себя отравленным, как будто его укусила ядовитая змея, и яд расползается по телу вместе с кровью. Кастиэль запрокидывает голову, стукается о твердую поверхность двери, старается заглушить этим собственный отчаянный стон, сорвавшийся с его губ. Джек Твист. Новак ВОСХИЩАЛСЯ им. Его внешностью, его бесстрашием, его словами, пропитанными едва ощутимым, легким философским смыслом. Прямо как у Бальтазара. Кастиэль еще раз стукается о дверцу, чувствует комок в горле. Словно рыдания, подобно волне, подкатывают к глазам, но он не плачет, а стискивает руками свои плечи, обнимает себя, чувствует стыд, сгорающий стыд перед памятью брата. Он ВОСХИЩАЛСЯ Хантером. Мразью, поднявшей руку на единственного дорогого Кастиэлю человека — на его старшего брата. Новак закусывал губу, лишь бы не чувствовать боль и стыд. Когда-нибудь о Хантере напишут книги, снимут фильмы и будут запугивать им маленьких непослушных детей. Он будет стоять наряду с такими ужасающими легендами в криминальном мире, как Джоном Уэйном Гейси, Генри Ли Лукасом и многими другими. Он будет грозой. Он будет подобен кошмару, обрушившемуся на США — обрушившемуся в сотый раз. Он станет популярен и знаменит, потому что он слишком умен, изобретателен, искусен. О Хантере еще заговорят. Хантер будет в газетах и по телевизору в утренних новостях. Хантера будут проклинать и ненавидеть. А еще его будут обожать, им будут восхищаться. Будет объявлена награда за его голову на шпике, но никто не осмелится ступить против него. Против Хантера. Никто бы не осмелился сделать и шаг. Кастиэль все еще слабо думал, что Джек болен. Что нужно бежать сейчас туда с нарядом полиции, брать его тепленьким, с тем самым клинком, которым он убил Бальтазара, и вести прямо в тюрьму. У Джека было раздвоение личностей — это Кастиэль мог сказать наверняка. Потому что не мог тот мальчишка, которого Новак сейчас хоть едва, но знал, который ослепил его своей ухмылкой, быть тем безжалостным зверем, не обращающим внимания на мольбы о пощаде. Кастиэль знал, что Эмили Синд умоляла. Она была молоденькой и глупой, раз пошла ночью через спальный, совсем малолюдный даже днем район Фримонта. Новак изучил историю ее смерти наизусть, вдоль и поперек, прежде чем встретился снова с Джеком. Строчки, черные, сейчас даже слишком черные, из дела о смерти Эмили до сих пор всплывали у Кастиэля в голове: девочка была зверски зарезана, словно кто-то решил спилить ей голову, но передумал и оставил ее держаться лишь на коже. Новак знал, как она умоляла. Буквально слышал ее плач у себя в голове: «Нет, не надо, сэр, умоляю, я ничего не сделала, умоляю, нет!» Захотелось закричать, как раненому, но Кастиэль сдержался. Чувство отвращения к себе тут же заполнило все его сознание, и руки затряслись. Он выглядел так жалко, но не мог с собой поделать ровным счетом ничего. Ради всего святого, о какой пощаде совести может идти речь, если Кастиэль уже знает, что буквально завтра — ну, или через пару дней, — он, полный надежды, вернется на эту треклятую фабрику? Полный надежды увидеть Джека еще раз. Полный собственных отговорок, что это всего лишь ради брата. Всего лишь ради поимки Хантера. Великого Хантера. Легендарного Хантера. Человека, который еще будет известен на весь мир. О нем напишут в Википедии, на многих сайтах, о нем снимут фильмы. Не такой бездарный фильм, какой сняли о Генри Ли Лукасе — несмотря на то, что этот убийца был достоин хорошей экранизации. Но нет, совсем не такой. И Кастиэль когда-нибудь посмотрит кино о Хантере. О сумасшедшем гении. О мальчишке с обворожительным и по-детски милым лицом, под которым скрывается зверь. * * * (1) — Слова из песни Люмен — Не надо снов.