Stranglehold

А что, если бы не было ни малейшего проблеска света? Не было ни лжи, ни правды? А что, если бы не было времени? И никакого смысла ни в чем? А что, если ты решишь, Что не хочешь видеть меня На своем пути? Что не хочешь видеть меня В своей жизни?*

Если кто-то скажет, что Кастиэль чувствовал себя паршиво, можно было бы смело дать ему хороший пинок под зад. Потому что Кастиэль чувствовал себя много хуже, чем просто «паршиво». Он ощущал себя чуть ли не самым отвратительным человеком на земле, казалось, весь мир стал огромным, а сам Новак уменьшился до размеров лилипута. Где-то внутри скребли кошки, царапали когтистыми лапами мягкую кожу сердца так, что раздирали ее в клочья. Кастиэль ощущал чувство стыда, как оно заполняет все вокруг, затапливает везде, где только можно, выходит из берегов. Агенту казалось, что он сейчас взорвется от осознания своей совершенно крайней тупости. Как он мог сказать такое Джеку? Назвать его проституткой? Ради всего святого, еще не доказано, что Твист подрабатывал подобным образом! Может быть, он где-то работал по поддельным документам? Или крал деньги? Конечно, воровство — это подло, но это было лучше, чем продавать свое тело, и если бы внутри Кастиэля не было этого скрипучего голоса, сомнительно похожего на голос отца, то Новак сразу же бросился бы на эту треклятую фабрику, забыв про работу и Хэтфилда, лишь бы найти Джека раньше, чем он смотается из Коттидж-Гров. Наверное, Кастиэль мог бы даже из-за этого лишиться премии, назначенной на конец этого месяца, но, по крайней мере, он бы сказал Джеку, что является полным кретином. Нельзя даже представить, что увидел Новак в тот миг в его взгляде, потому что это было похоже на водоворот. Как Твист мог взять и в одно мгновение сравнять Кастиэля с грязью? Одним лишь взглядом — и совесть сама загрызла бы Новака до костей. Она и так вцепилась в него мертвой хваткой и душила, душила, душила. Кастиэль продолжал твердить себе, что заслужил это, но как только очередной поток мыслей (ОН ПРОСТО МАЛЬЧИК, МАЛЬЧИК БЕЗ ДОКУМЕНТОВ) обрушивался на него, как ледяной душ, сразу же становилось гадко на душе до такой степени, что хотелось расплакаться. Ком встал в горле, и Кастиэль закрыл глаза, когда почувствовал, что они начали щипать. Он подумал, что полностью погряз в дерьме, раз испытывал нечто подобное. Тот самый голос — голос дьявола! — твердил хриплым шепотом: «Все маньяки хорошие актеры», как молитву, и Новак морщился от осознания того, что поддакивал ему. Этот голос напоминал голос отца — наставника, который все, что делал, так это учил Кастиэля манерам и жизни. Что хорошо, а что плохо; Франциск выбрал, куда Кастиэль пойдет учиться, кем будет, когда вырастет, и даже какую девушку в жены себе возьмет. Не то чтобы агент когда-то противился этому, но Бальтазар часто заклинал его не слушать слова отца. Может быть, именно поэтому Бальт и отец никогда не ладили: старший сын не желал выполнять поручения отца; если Франциск хотел, чтобы его сын шел на юридический, то Бальтазар успешно поступил на экономический. Вспоминать скандал, случившийся тогда в их семье — что-то сродни перематыванию плохой пленки. Бальтазар не любил своего отца, может быть, он его уважал, но никогда Кастиэль не видел в глазах своего брата любви к их папе. Разве что холод. И неподчинение. Кастиэль всегда, где-то на подсознательном уровне, хотел быть похожим на старшего брата, вставить свое мнение где-то, если он считал это нужным, сказать отцу «нет», пока это не переросло в обреченное «я согласен» и тысячу монологов на тему: «Сынок, я же хочу для тебя как лучше»; но у Кастиэля просто не было своей силы воли, своей силы характера, чтобы противоречить Франциску. Младший старался держаться старшего, всегда, даже когда они были в ссоре. И Бальтазар поддерживал брата даже в том случае, если он был неправ — например, тогда, когда Кастиэль решил идти в ряды страж закона. Бальтазар считал эту идею глупой, но помог устроиться. И сейчас Кастиэль занимает пост специального агента ФБР в криминальном отделе только благодаря своему брату — Бальт все для него делал. А что Кастиэль сделал для него взамен? Спелся с его убийцей? Закрыл глаза на очевидные факты в деле о Хантере? Это его благодарность? Поэтому принять внутреннее: «Это просто Джек Твист: парень без документов и поддельным именем» было гораздо сложнее; голос отца рычал: «ЭТО ХАНТЕР. ГНИДА. МРАЗЬ. УБЛЮДОК. ВЫРОДОК». А Кастиэль, как всегда, бессознательно повторял эти слова. Но не шел на фабрику с отрядом полиции, не распространялся о знакомстве с Джеком даже Мэг и не подключал все отделение расследовать дело о Хантере. И сегодня Кастиэль впервые за пять лет взялся за гитару. Раньше он часто играл — так, что на пальцах правой руки всегда были мозоли, но со временем стало некогда, мелодии начали забываться, а желание пропадать. Новак вспомнил далекую песню из детства, которой его научил Бальтазар, и принялся ставить аккорды. (ВСЕ МАНЬЯКИ ХОРОШИЕ АКТЕРЫ) Новак ударил ладонью по струнам, заглушая их, и отодвинул гитару. Он безумец, если снова спорит со своим внутренним голосом. * * * Найти какую-нибудь глупую малолетку в парке посреди ночи — легче легкого. Особенно если на дворе стояла пятница, а погода для декабря была относительно хорошая. Шел лишь легкий снег — не более, поэтому вполне можно было ожидать какого-нибудь типа здесь и сейчас и, может быть, даже не одного. В предвкушении сердце подпрыгнуло в груди, и мужчина спешно облизал губы. Легкий холод пробегался по телу, как ветерок, но на улице был полный штиль. Белый капюшон чуть спал со лба, но человек быстро натянул его назад на глаза и прислонился к шершавому дереву боком, сунув руки в карманы. Несмотря на то, что на руках были темные кожаные перчатки, они вовсе не грели, и пальцы начинали превращаться в камни — такие же холодные и неподвижные. Пальцы на ногах тоже уже замерзли, и мужчина их почти не чувствовал. В этом парке было хорошо, может быть, именно поэтому преступник положил глаз на него — тут было полно гуляющей в одиночку молодежи и в то же время ни души других людей. Даже если жители Коттидж-Гров заходили сюда поздней ночью, то они не пересекались: в этом городском парке была целая куча различных тропинок, а само место больше напоминало кусок леса с широкими вычищенными дорожками, паутиной узких тропок и парой десятков скамеек белого и голубого цветов. Здесь можно было хорошенько подумать, можно было услышать шаги человека задолго до его появления в поле зрения, тем более, когда под ногами приятно хрустел снег. Вначале аллеи, усеянной по краям фонарями и скамейками, показался силуэт. Мужчина сощурился, приглядываясь, и увидел девушку, цокающую каблуками по покрытому белым ковром асфальту. Она вцепилась в сумочку, висящую на ее плече, и неспешно шла через парк. Время от времени она попадала под желтый свет фонарей, и можно было разглядеть длинные светлые волосы. Человек, стоящий за кустами около дерева, чуть поморщился, но все-таки сжал в руке длинный широкий нож, сунутый за пояс, за темную рукоять. Хантер не любил убивать женщин. Не потому, что он был женоненавистником (хотя и это сыграло свою, определенную роль), а скорее из-за их манеры убегать. Они всегда звали на помощь, визжали и раздражали этим слух нападавшего, несмотря на то, что их обидчик точно знал: здесь нет ни души, чтобы хоть кто-нибудь услышал ее истеричный голос. Убивать женщину не приносило должного удовольствия, но сегодня определенно нужно было кого-нибудь прирезать. Провести широким лезвием по горлу, чуть надавить, увидеть алую кровь, а затем еще раз, еще раз и еще раз; не контролировать свои движения, наваливаться на рукоять всем телом, слышать хлюпающие звуки и захлебывающиеся визги. Это доставляло удовольствие. Может быть, Хантер мог сказать, что способен испытать оргазм от вида темно-красного фонтанчика, выбрызгиваемого из глубокой раны на глотке. Ему это нравилось. Он ощущал себя главным, он ощущал себя ОХОТНИКОМ. Чувствовал разливающуюся по телу негу, как будто испытал самый фееричный экстаз в своей жизни, словно чьи-то прекрасные, мягкие губы оставили на его теле множество поцелуев. Он закусывал губы, ощущал горячую кровь на своем лице, и в штанах становилось тесно. Тело горело, но не было видно ни одного кусочка покрасневшей кожи из-за ткани одежды. Хантер старался контролировать себя, он никогда не производил сексуальных манипуляций со своими жертвами, потому что знал кое-что: во-первых, это банально и грязно, можно было что-либо подцепить, а во-вторых, на этом можно было быстрее попасться. Но он порой думал: зачем вообще насиловать жертв, выбирать себе самых красивеньких мальчиков и девочек, если чувство удовольствия и удовлетворения можно было получить, отпилив человеку башку? Перерезав глотку, как цыпленку. Чувствовать жар в теле, жар в паху. Это было незаменимо, никто не мог удовлетворить Хантера так, как это делал фонтанчик из крови, темно-красная жидкость, вытекавшая из расширившихся ноздрей, из разодранных губ. Никто не мог понять удовольствие, которое испытывал охотник при триумфе над дичью. Это незабываемо. Это приносит удовольствие. Напугать женщину — легко, стоит только пойти за ней следом, ссутулив плечи и опустив голову, чтобы тень от капюшона падала на лицо и не давала разглядеть глаза. Девушка оживилась сразу же, как мужчина вышел из своего убежища. Его шаги отдавались в тишине парка, хруст снега под его ступнями казался зловещим, и женщина ускорила шаг. Ей было, может быть, чуть больше двадцати, и когда Хантер погнался за ней, та ринулась в парк, как это делали все жертвы, но споткнулась на своих высоченных шпильках, не пробежав и ста метров. Цепкие пальцы в кожаных перчатках ухватили ее чуть выше локтя и дернули на себя, но тут же по голове ударила тяжелая сумочка. Хантер поморщился и с рыком наотмашь врезал по ее раскрашенному лицу. Визг, который преступник в тот момент услышал, вызвал волну, неконтролируемую волну гнева и бешенства, поэтому, когда Хантер опомнился от пинков в адрес лежащего на снегу тела, он больше всего испугался того, что вырубил девушку. Ведь если она без сознания, в ее убийстве не будет никакого удовольствия! Это все бесполезно! Нет никакого смысла! Хантер перевернул ее на спину и посмотрел на лицо, все в разводах крови и косметики. Мужчина присел на корточки и сжал зубы. Единственное, что он решил сделать — это легонько тряхнуть ее, а потом кинуть немного белого снега на лицо. И она пошевелилась. - Пожалуйста, умоляю вас, я ничего не сделала плохого, я просто гуляла, пожалуйста, не трогайте! - она что-то бормотала, сжималась и пыталась отползти, но Хантер схватил ее за шкирку и оставил на месте. Какое ему дело до этих пустых слов? Все восемь предыдущих жертв говорили то же самое, поэтому никакой жалости уже давно не осталось. Лишь пустота. И жажда получить свое удовольствие. Он прижал ее руки к ледяному снегу и оседлал бедра. Послышался еще один хриплый взвизг, но мужчина вовремя дал ей пощечину. - Молчи, сука, - прохрипел он, достав из-за пояса кинжал. Он зловеще блеснул, и, как по законам жанра, девушка заплакала еще пуще прежнего. Красивый нож, охотничий, любимое оружие Хантера. С темной, покрытой лаком ручкой, широким лезвием и невероятной остротой. Режет все, что захочешь. Мужчина даже расстраивался, когда кровь забрызгивала красивые латинские буквы на лезвии, поэтому старался как можно скорее вытереть клинок. Приставить к глотке острие и наслаждаться, как оно гладко проходит по нежной коже шеи — неописуемо, невероятно, восхитительно. Хантер почувствовал, как неосознанно облизал губы, его зрачки расширились. Глаза стали внимательно наблюдать за процессом: как блестящее лезвие надрезает кожу, как все вокруг раны начинает краснеть, а из вырезанной щелки бегут первые дорожки крови. Мужчина задышал чаще, приоткрыв рот, и закусил от удовольствия губу. Постепенно рана становилась больше, надрезы — беспорядочнее, быстрее, жестче, глубже. Хантер искусал губы, закрыл глаза, а потом снова открыл их. Все уже было в крови, девушка больше не сопротивлялась — она безвольно хватала ртом воздух, старалась вздохнуть, захлебывалась своей кровью, цеплялась пальцами за пожелтевшую траву, покрытую шапкой снега. А потом вдруг затихла. Хантер понял, что почти что отрезал ей голову, поэтому поспешил остановиться. Он откинулся на ее бедрах и поднял голову вверх, облизал губы, почувствовал капельки пота, бегущие по вискам. Капюшон спал, короткие волосы были сырыми, как после дождя, но на самом деле это был пот. Жар тела контрастировал с холодом улицы, создавая невероятное ощущение. Хантер встал с трупа. Он огляделся: женщина забежала достаточно далеко в дебри парка. Здесь ее будут искать как минимум двое суток. Может быть, меньше. К тому времени, его следы уже успеет замести новая порция снега, а любые оставшиеся следы, хотя бы капли его пота, упавшие на жертву, испарятся. Он вышел на улицу, плотно держа руки в карманах, и прошествовал по улице, как ни в чем не бывало. Потому что все маньяки хорошие актеры. * * * Кастиэль очень хорошо подумал, прежде чем идти на фабрику. На часах было только восемь вечера, но на улице уже начали сгущаться сумерки. Сегодня выпал легкий снежок, чуть припудрил улицы Коттидж-Гров, и туча ушла с миром. Изо рта валил пар, и Кастиэлю все же пришлось застегнуть большие пуговицы пальто, чтобы не простыть. Он прошел через дыру в заборе и быстрым шагом устремился к черному входу, хрустя снегом под ногами. Он несмело зашел внутрь, встречая привычную полутьму и тишину. Где-то наверху капала на пол вода, создавая более угнетающее состояние. Кастиэль пошел к лестнице, чтобы подняться на второй этаж. Там у Джека была его импровизированная комната, где он просто должен был быть. Сегодня Новак не взял свой револьвер. Он был настроен лишь на то, чтобы сказать Джеку, что был неправ. Вот и все. Кастиэль переступил кучу мусора и прошел дальше, наклоняясь, когда показался упавший кусок потолка. Что-то где-то хрустнуло, и Кастиэль заглянул внутрь, надеясь увидеть силуэт Джека, но это был всего лишь Собака. Он помахал черным хвостом и легко обошел сваленные вместе доски. - Привет, дружок, - сказал Кастиэль, улыбнувшись, и присел на корточки. Пес подбежал к нему, потерся головой о протянутую холодную руку и высунул язык. Он уселся, разглядывая блестящими темными глазками агента. - Дай лапу, приятель, - дружески скомандовал Новак и в следующую секунду принял от пса его мохнатую когтистую лапу. - Молодец, - пробурчал Кастиэль. - Не знаешь, где твой друг? - почесывая Собаку за вислым мягким ухом, Кастиэль посмотрел на пса с некой грустью. Он знал, что Джек на него обижен. Даже примерно мог представить, насколько сильно. Ощущение, что его здесь нет уже давно, не давало покоя. Собака продолжала пыхтеть и сидеть рядом, махая хвостом. - Собака, отойди от него, а то вдруг ты для него слишком дурной? - послышался голос с нотками злости, и Кастиэль поднял голову. Неподалеку стоял Джек, хмуро сунув руки в карманы своей кожаной куртки. Новак поднялся на ноги, а пес побежал к своему неофициальному хозяину. - Привет, - несмело сказал Кастиэль, на манер Твиста пихнув ладони в карманы пальто. - Хм, с каких пор ты здороваешься с проститутками? Что, так низко опустился? - хмуро отозвался Джек. Он сжал губы в тонкую линию и, чтобы отвлечься, стал чесать Собаку за ухом. - Прости меня за тот раз, - немного помолчав, Новак все-таки решил озвучить свои мысли. - Я не хотел, чтобы так получилось, - немного погодя, Кастиэль добавил: - Мне приятно, что ты за меня переживал. Джек хмыкнул, но не отвлекся от Собаки. Новак подошел поближе, неосознанно облизав губы, и посмотрел в лицо Твиста. - Джек? - позвал он и снова облизал губы, увидев его взгляд. Несмотря на то, что прежняя ярость пропала, он все равно казался обиженным. Кастиэль несмело поднял руку и положил ее на плечо Твиста. - Я не хотел тебя обижать. Кастиэль дернулся, когда ему показалось, что парень хочет его ударить, но тот лишь резко притянул агента к себе. Новак выдохнул резко и быстро, когда почувствовал шершавую кожу его пальцев у себя на щеке. Подушечки лишь касались скул, плавно переходили на подбородок, но это уже заставляло снова облизать губы и посмотреть в его глаза, следящие за собственными пальцами. Крепкая рука ощущалась на талии, и Новак был так близко, что мог разглядеть тени от его длинных ресниц. Кастиэль понял, что подался вперед только тогда, когда чувствовал вкус его губ и видел, как закрылись его глаза. Руки сами по себе метнулись к шее, плавно касались плеч, пробегались по грубой поверхности куртки. Джек оттянул его нижнюю губу, посасывая, а затем подался вперед еще раз, чтобы прижаться теснее, столкнуться зубами, сделать поцелуй более откровенным. Где-то в мозгу у Кастиэля промелькнула мысль: «Он простил меня», но тут же растворилась, когда холодные руки заскользили по бокам, по бедрам. Новак отдаленно понимал, что страсть начинает брать контроль над аккуратностью, губы горят и краснеют, щеки становятся розовыми, дыхание — тяжелым. Чувствовать язык Джека у себя во рту было необыкновенно, это нельзя было описать словами. Что-то горячее и странное, пугающее, но одновременно прекрасное, как взрыв вулкана. Кастиэль схватился за него крепче, прошелся языком по его идеально-белым, ровным зубам. Именно сейчас голос в его голове заткнулся. Парень оторвался от него, взглянув в глаза. - Дин, - сказал он хриплым голосом. Кастиэль нахмурился, не особо понимая, что это значит. - Меня зовут Дин, - повторил «Джек», и его уголки губ дрогнули. - Вы же хотели знать мое настоящее имя? Кастиэль облизал влажные губы в жесте волнения и слабо кивнул. А потом улыбнулся. - Дин, - сказал Новак, пробуя имя на вкус. - Мне нравится.

А что, если я понял все превратно? И нет стихотворений или песен, Которые могли бы все исправить. Или заставить тебя понять, что я Принадлежу тебе? О, это правильно — Давай задержим дыхание и перепрыгнем через край! И да, это правильно — Как ты можешь знать, если даже не делаешь попыток? О, это правильно.

* * * *(1) — слова из песни Coldplay – What If