Stranglehold

ОЧЕНЬ рекомендуется читать данную часть под песню Slipknot - Psychosocial! * * *

Если кто-то жаждет еще хаоса, Мы можем начать все заново, Посмотри мне в глаза и скажи, что я неправ! Осталась только пустота, Ядовитая и безвкусная, Кажется, с нами покончено.

Что могло быть проще, чем подойти к нему, извиниться, сказать, что все только что произнесенное им самим — чушь, бред, пустая клевета? Что нет ни малейшего намека на обвинения в адрес Дина, нет никаких доказательств со стороны агента, нет ничего, кроме инстинкта самосохранения, кроме проворной, мудрой интуиции и чувства тревоги? Все это смешалось в одном стакане, как компот, и Кастиэль вряд ли мог сказать наверняка, насколько он лгал, когда говорил Дину, что не подозревает его в убийстве девушки. Новак чувствовал себя последним вруном, ему казалось, что только что он нагло обманул Дина для своей выгоды, но ничего больше не делал, не смел что-либо сказать по этому поводу и дальше. Возможно — наверное, Новак почти что уверен в этом — все, вся эта захватывающая сказка их с Дином поистине странных отношений закончится; потухнет, как свеча: медленно, оставляя огромные, практически не отдираемые следы воска и массу, в которой когда-то находился фитиль — след, след их тоски, их одиночества, их неуверенности и их страхов. Чего боялся Дин? Кастиэль не знал, да и, наверное, не хотел знать — достаточно было лишь одного простого, но порой такого пугающего факта: все чего-то боятся, и этот паренек с заброшенной фабрики — не исключение. Может быть, в глубине души Дин боялся темноты, или замкнутого пространства, или полного одиночества, или клоунов? Кастиэль точно не мог сказать, возможно, он совершенно не знал Дина, но когда им удалось поговорить после той небольшой ссоры, которую Новак успешно начал и, кажется, совсем неудачно закончил, агент узнал о своем «друге» — если Дина вообще так можно было назвать, — пару интересных фактов: он любил классический рок, старые машины и минеты. Кастиэль не мог отрицать, что последний пункт ужасно смутил его, почему — неизвестно, но Новак готов был клясться перед Богом: он был смущен до предела. Дин с развратной улыбкой и совершенно невинным тембром голоса намекнул, что в последнем деле ему нет равных, а Кастиэль улыбнулся и опустил взгляд куда-то в пол. Ему никогда такого не говорили, может быть потому, что большинство людей просто стыдилось говорить о таких интимных вещах столь откровенно, но это явно было не про Дина. Казалось, этот парень не знает смущения, не знает стыда, но зато профессионал в искусстве соблазнения и полного очарования — здесь даже самый заядлый Казанова мог снять перед ним шляпу, а Кастиэль — и подавно. Порой, находясь в обществе Дина, Кас — как его парень без зазрения совести прозвал — чувствовал себя моряком, плывущим на прекрасный голос Сирены, заведомо зная, что дальше — скалы и ледяные волны океана. Их история не приведет ни к чему хорошему, наверное, оба это знали совершенно точно, предвидели с первой встречи, когда Дин только приблизился к Кастиэлю, сказал шуточным голосом: «Ладно, начальник, опусти пушку» и повернулся лицом, сняв белый капюшон с глаз. Именно тогда все было кончено, это было начало конца. Новак посмотрел в его глаза — зеленые до невозможности — и понял, что превратился в фанатика, в человека, будто заколдованного, загипнотизированного, моряка, который поплыл на зов Сирены, зная, что его прах будет вечно плавать в ледяных водах. Единственным утешением, единственным оправданием Кастиэля была лишь уверенность в том, что любой — совершенно любой человек на его месте, даже такой, как Мэг, не смогли бы устоять перед Дином, перед его харизмой, перед его врожденным даром очаровывать, околдовывать, он словно ведьмак, отлично знающий рецепты приворотных зелий и успешно напоившим одним таким варевом агента Новака. Точно. Так оно и было. Кастиэль помнил его руки — крепкие, сильные руки, обнимающие, казалось, со всех сторон, они прижимали то нежно, что было очень несвойственно для такого человека, как Дин, то властно, почти что с намерением задушить, эти объятия были близки к грани, эта страсть была близка к насилию, их чувства — можно ли это так вообще назвать? — были чем-то, что бросалось из крайности в крайность и обратно. Они казались дикими котами, которые гуляли сами по себе всю свою жизнь и вдруг нашли компанию друг друга. Стоило Дину крепко обнять Кастиэля, как он делал это уже, казалось, десятки раз за пару дней, как информация про Хантера, про все подозрения в голове Новака превращались в пепел и исчезали. Они становились такими незначительными, как муравьи, и Кастиэль уже не обращал на них внимание. Дело о Хантере продвигалось медленно, незначительно, потому что Мэг ни черта в этом не смыслила. Она бродила вокруг да около, но все не могла добиться более или менее хорошего результата, а Кастиэль поощрял это. Он вел свою подругу по ложному следу и говорил, как будто дорога, которую она избрала — правильная, но все это не больше, чем глупая чушь. Кастиэль все уводил и уводил Мэган в сторону, как будто боялся, что она сможет выйти на Хантера, что сможет оклеветать его и засадить за решетку сама. Это было недопустимо, никто не смел быть настолько близко к Хантеру, как был Кастиэль. Никто не мог быть так близок к Дину. Поэтому единственное, что оставалось — вести все отделение по ложному следу, как знаток, но уводить в болото. Кастиэль ощущал себя предателем, шпионом, подосланным вражеской стороной прямо в тыл, просчитывал свои шаги наперед и молился — молился за Дина, прекрасно осознавая, что Господь его больше не слышит. Дин не верил в Бога; не потому, что он был парнем, хорошо делающим минеты и разбирающимся в том, как правильно резать глотки, не потому, что безбожно нарушал закон, щеголял с поддельным паспортом и жил на чужой территории, куда ход, по идее, всем воспрещен. Дин не верил в Бога, потому что разочаровался в Нем и никакого света в Нем не видел. «Я понимаю, что человечество может верить в любой бред — но этот бред уважать я не обязан. Чувак, Бога нет, Иисус лишил свою мать девственности головой, а Мухамед был педофилом. Парам-пам-пам». Стоило ли после всего этого просить Бога позаботиться о Дине, чтобы тот не оказался в чьих-то злых лапах? Кастиэль уже был ни в чем не уверен: с одной стороны, этот парень с поддельными документами был самым очевидным (по крайней мере, для Новака) подозреваемым на роль Хантера: стоило агенту сказать хоть что-нибудь по поводу предполагаемой виновности Дина хоть в чем-либо, как тот сразу ощетинится, подобно коту, и чуть ли не отпрыгнет в сторону, грозно шипя. А с другой стороны... Дин казался потерянным. Даже, наверное, отчаявшимся, загнанным в угол. Сколько бы он ни придумывал себе масок, сколько бы ни строил из себя бесстрашного парня, у которого на уме только секс, все это было фикцией. Ложью. Маской. Декорацией. А что внутри? Никто не знает, кажется, даже сам Дин. И это страшно, потому что именно так и выглядит правда. Что такое правда? Неизвестно, у каждого она своя, но стоит один раз разойтись во мнениях — и никакой правды не окажется. Какая была правда у Хантера? Была ли она вообще? Болен ли он синдромом Бога? Наверное, да. А Дин? Кастиэль начинал сдаваться, слишком часто думал над перспективой поднять белый флаг. Все рушится, как карточный домик, прямо на глазах. Внутри что-то глохнет, стоит подумать о Хантере, и вмиг заводится, как только речь заходит о Дине. Один и тот же человек — просто двуличный, вот и все дела. Дин — двуличный убийца, отправивший Бальтазара на тот свет. Кастиэль не знал, почему теперь так поздно задерживался на работе, почему это стало привычкой, традицией, почему привычный маршрут — пару минут по парку и затем налево, свернуть с привычной дороги на небольшую тропинку, чтобы потом выйти к заброшенной фабрике, скорее напоминающую жуткую тюрьму. Новак бы сотню раз отказался от прогулок до такого мрачного места, но там был Дин. Дин магнитил его, словно загипнотизированный, Кастиэль шел на его зов, на сладкий голос, на хитрую, почти что кошачью улыбку и сильные, но одновременно мягкие руки. Новак был бабочкой, залетевшей в липкие сети паука, так ловко расставленные. Или даже это — фикция? Ложь? Паренек с фабрики — врун, умный и хитрый убийца с извращенно фантазией? Наверное, так оно и есть. Но Кастиэлю хотелось верить в то, что эти его мысли — чушь. И их с Дином не ждет конкретный провал. Они не станут затухшими свечами. Не оставят от себя лишь след, след тоски. След трепета. След страха. И след отчаяния. В парке уже горели фонари, скамейки завалило снегом, как белым одеялом — сегодня был целый снегопад, с неба падали не снежинки, а целые огромный хлопья, которые можно было поймать ртом и почувствовать холодную безвкусную воду. Кастиэль никогда не ловил ртом снежинки, даже когда был маленьким — этим обычно промышлял Бальт, несмотря на то, что был много старше, а Кас думал, что подобные занятия — глупости для малышей. Но Бальтазар опровергал это и улыбался во весь рот: «Не спеши взрослеть, приятель, потому что уже через пару лет ты так не поделаешь: все будут вешать на тебя проблемы, которых нет, а поешь ты снежинок — и тебя прямиком направят в дурку». Наверное, старший брат был прав, но Кастиэль его не послушался — рано повзрослел и остался ни с чем. Без детства, с кучей проблем и без снежинок. Интересно, а Дин ловил снежные хлопья ртом? Новак понял, что стоит на месте и смотрит в темно-фиолетовое небо лишь тогда, когда подул сильные ветер, ударяя по щекам, а сзади послышались шаги, скрип снега под чьими-то кроссовками. Кастиэль подумал, что стоит отойти, пропустить позднего любителя прогулок, так как Новак стоял прямиком посередине узкой тропинки, ведущей вглубь парка, к одному из выходов, который привел бы его к фабрике. Но шаги вдруг стихли, словно незнакомец замер, как мог сказать Кастиэль — метрах в двадцати от него самого. (And the rain will kill us all We throw ourselves against the wall)* Кастиэль непроизвольно нахмурился, выхватив эти строчки слухом из тишины парка, выхватив рев гитар и шум, крышесносящий шум барабанов, который должен был казаться тихим из-за громкости, поставленной на минимум, но даже так Новак мог распределить, насколько все это громко вблизи. (Psychosocial!! Psychosocial!! Psychosocial!!) Слова из песни — рев из песни — и Кастиэль хотел оглянуться, посмотреть, откуда доносятся звуки, но внутри, глубоко в душе, он знал, кого увидит. Кто еще мог слушать такую музыку, кто мог встать позади, прямо за спиной, мерно глядя в спину, прожигая взглядом, наклонив голову? Новак знал, с кем столкнется взглядом. Знал, что, обернувшись, увидит такой чужой, но одновременно до дрожи знакомый силуэт, который мягко обнимет тьма, как собственного сына. Он был сыном тьмы. Он сам был Тьмой. Как ни крути. Как ни посмотри. Темный рыцарь, желающий казаться героем. Его голова чуть наклонена, его руки — неизменно в карманах, это видно даже в темноте ночи, фонари — далеко отсюда, они не видят этой встречи. Зато видит Новак, словно со стороны, и чувствует бешеное биение сердца. Хантер. Охотник вышел из берлоги. Волк в овечьей шкурке. Сказать что-нибудь не выходит, потому как слова застревают в глотке. В глотке, которую Хантер с радостью перережет хоть сейчас. Или снова поиграется? Он, наверное, любит играться, это у такого сукиного сына, как Хантер, получается лучше всего. Загнать в ловушку, как кот мышку, прямо на глазах жертвы наточить когти, облизнуться, перевернуться на спину, затем снова встать на лапы и, схватив за хвостик, поднять на уровень глаз. Как в «Том и Джерри». Кто здесь мышка, кто — кошка? Кастиэль все еще слышит песню, бешеный рев музыкальных инструментов, мелодия все еще кажется знакомой, но в то же время Новак понимает, что слышит ее впервые. (Psychosocial!! Psychosocial!! Psychosocial!!) Какую музыку любит Хантер? Бешеный метал, спокойную классику? Наверное, все-таки первое, почему-то Кастиэль в этом был уверен, когда по ушам бил звук музыки, играющей в наушниках — только сейчас можно было заметить, что мелодия доносится со стороны преступника, замершего и чего-то ждущего, наверное, из больших наушников, оплетенных вокруг шеи, как удавка. (Who needs another mess? We could start over Just look me in the eyes and say I'm wrong) Что это — страх или ужас, или, может быть, нездоровый интерес? Кастиэль смотрит на него так, словно всю жизнь ждал встречи, и в тоже время хочет бежать; колени подкашиваются. Новак чувствует себя Красавицей из сказки про девушку, полюбившую Чудовище — все его боялись, а она взяла и влюбилась в него, спасла от чар, превратила в человека. Хантер — Чудовище, а Кастиэль — Красавица? Как глупо, но люди всегда боятся того, что от них отличается. (Now there's only emptiness Venomous, insipid I think we're done I'm not the only one) Новак смотрит на него сейчас, на чуть наклонившуюся голову, желает разглядеть под тенью капюшона зеленые глаза, но не видно даже черт лица. Ну, разумеется. Хантер же чертов гений, он всегда грамотно выбирает место встречи, свою позу, свое появление — потому что, мать вашу, появление - одно из самых главных, одно из самых эффектных, что может предложить серийный убийца. Интересно, у Хантера расширены зрачки? Ведь они всегда расширяются, когда смотришь на то, что нравится? Потому что у Кастиэля расширены. Ему это нравится. Ему нравится чувствовать себя жертвой в его руках, и одновременно — он боится до дрожи, до крупной дрожи, которая обычно появляется, когда сильно замерзаешь. Новак ловит себя на мысли, что ему нравится чувствовать себя жертвой. Потому что перед ним — Дин. Хантер вдруг делает шаг в сторону Кастиэля, но тот даже не вздрагивает, лишь чувствует, как бешено колотится сердце, как дыхание учащается. Они смотрят друг на друга, как будто все знают — Новак все знает про Хантера, а Хантер — про него, может быть, это почти что правда, возможно, это лишь частично ложь? Кто больше хочет в это верить — он или его друг-враг? (Psychosocial!! Psychosocial!! Psychosocial!!) Хантер подходит близко, слишком, Кастиэль чуть поворачивает голову в его сторону, но по-прежнему не может разглядеть лица просто потому, что слишком темно. Новак понимает, что Хантер одного с ним роста, когда преступник проходит мимо, по узкой тропинке, и задевает агента плечом — аккуратно, почти что нежно, если об этом можно так сказать. И проходит мимо. Он просто проходит мимо, в том направлении, откуда Кас только что пришел. Он уходил с Фабрики? Хантер прошел мимо, и на мгновение Кастиэль уловил его запах — терпкий, похожий на запах серы, перемешанный с приятным ароматом мужского одеколона. От куртки Дина пахло примерно также, когда совсем недавно Новак обнимал Дина. Они просто обошли друг друга, просто прошли мимо, словно обычные прохожие, и ни один не обернулся, чтобы посмотреть — куда пойдет второй? Может быть, они заведомо знали, может быть, им не нужно было знать. У Кастиэля была возможность выхватить из-за пояса револьвер и выстрелить преступнику в спину, или же арестовать его, вести под прицелом до самой главной дороги, по которой сейчас еще ездят машины. Коттидж-Гров не такой уж и маленький город, по крайней мере, не самый крохотный в Миннесоте. Но Кас разрешает Хантеру пройти мимо. Разрешает даже не обернуться, разрешает свернуть на соседнюю тропинку и скрыться в темноте. Новак отпускает его. Он добровольно дает ему уйти, а тот даже не боится, даже не оборачивается. Это их собственная игра, в которой никто не знает правил. Кастиэль — Супермен, перешедший на сторону зла, а Хантер — Темный рыцарь, возомнивший себя Героем. Они играют в прятки, старательно ищут друг друга всякий раз, заглядывают в каждые потайные места, усердно проглядывают всевозможные варианты, а когда находят друг друга - становятся детьми и делают вид, что не замечают прятки своего друга-врага, а затем ищут дальше. * * * * - Слова из песни Slipknot — Psychosocial