Stranglehold

Я берегу пулю для каждого недоумка, От ваших оскорблений зубы скрипят так, что стираются в порошок, Оставляя приятный привкус наступающего разгрома. Я увядаю, в то время, как моё безумие растёт*.

Дин на фабрике встретил его не сразу. Тот улыбнулся своей сногсшибательной улыбкой и окликнул Кастиэля, лишь когда Новак уже стоял у сломанной двери в импровизированную комнату Дина, когда его пальцы сомкнулись на ржавой ручке, кто-то тепло обнял его сзади, прижимаясь к спине всем телом, как будто желал залезть на агента. Он казался диким зверем, который лишь делал вид, что его приручили, который лишь притворялся, что любит своего нового хозяина, но все это — обман, и он разве что ждал, когда будет хороший момент, чтобы вонзить в спину когти. Дин обнимал, терся носом о черные волосы Кастиэля, казалось, даже мурлыкал что-то на ухо. Новак чувствовал, что плавится, что расслабляется под этими руками — ледяными и крепкими. Парень смыкает руки в замок на талии Кастиэля, наклоняется ниже, целует в шею, и Новака прошибает ток. Это все как-то странно выглядит со стороны, это даже ненормально, все это — какое-то безумие, но (ТЫ НА МНЕ КАК КЛЕЙМО, И ВСЕ РАВНО Я БЕЗУМЕЦ!) такое сладкое, тягучее, манящее, пробирающееся до костей, до самых тайных уголков души. Это нужно им обоим, это как вредная привычка, но она доставляет удовольствие, и на что-то еще уже плевать. Дин ведет себя странно, прибираясь руками под пиджак, выдергивая рубашку, до этого заправленную в брюки, дотрагиваясь до упругой кожи живота. Новак сразу же втягивает воздух, потому что руки у Дина ледяные, как снег, наверное, он был на улице, или Касу просто кажется, но губы на шее сразу отвлекают, дарят болезненное наслаждение, которое и нужно обоим, и одновременно — ни к чему. Это их собственная игра. Дин разворачивает Кастиэля к себе, целует резко и болезненно, сталкивается зубами о зубы, и те неприятно щелкают, Новак практически отстраняется от парня, но тот пускает в ход язык, мягко поглаживает пострадавшие зубы агента, как будто извиняется — или это Кас только хочет так видеть? Дин, наверное, не в себе, он в конец сошел с ума, потому что распахивает пальто агента, неосторожно стягивает его с напряженных плеч, и, где-то там, глубоко в подсознании, Кас понимает, что нужно помочь снять верхнюю одежду — тем не менее, руки впиваются в шею Дина, тянут ближе, сжимают почти что до боли. Страсть — сумасшедшая, дарящая и боль, и наслаждение, она их греет, мягко дает понять, что сейчас пути назад нет — ничего вообще нет, потому что они сделают это. Переступят черту, грань, которую сами и прочертили, которую сами возвели, которую так хотели оставить незамеченной, нетронутой. Руки Дина стали горячими, влажными от пота, его кожаная куртка, по-прежнему пахнущая серой и одеколоном, теперь валяется на грязном полу, на одной из досок, выпирающих вверх. Куда они катятся? Черт его знает. Можно подумать, что-то подобное сейчас одному из них хоть на секунду интересно. Все, что от них останется — след, масса чувств разных оттенков, масса из тоски, из горечи, из похоти и трепета. Разрушить все стены — и почувствуешь свободу, но по правде ли она нужна? Они бешено целуются, как будто не виделись вечность, словно давно знакомые любовники, расставшиеся на десяток лет. Дин шепчет ему прямо в ухо, что скучал, что ждал, считал каждую минуту, и пойми, разберись — где здесь ложь, а где хоть кусочек правды? Правда у каждого своя, а собирая все вместе, ты понимаешь, что никакой правды-то и нет. Дин срывает с него одежду, звереет, но он такой желанный, такой горячий прямо сейчас, прямо здесь, все произойдет, они начнут этот собственный Апокалипсис. Кастиэль хочет его, желает, как никогда, выцеловывая его шею, мокрую и теплую, проводя языком по напряженным венам, слабо кусая, царапая зубами, оставляя засосы, он понимает, что никогда не желал так никого, кроме него. Дин такой один, особенный, с ним и страшно, и хорошо, но, кажется, страха просто не осталось. Хантер сейчас пропал, его не существует — существует Дин, который срывает пуговицы на рубашке, влажным и горячим языком проводит по груди, поднимается к ключицам, оглаживает бока руками, но не трогает соски, хотя так хочется, чтобы он коснулся, хоть на мгновение, на одно-единственное мгновение, всего лишь кончиком языка... Кастиэль думает, что Дин может слышать мысли, потому что тот облизывает ореол сосков, кусает их, но так приятно, что боль уже не кажется болью — это что-то другое, это похоже на игрушку из секс-шопа: ее может и не быть, но с ней все кажется совсем иначе. Внутри все заглохло, ничего не осталось, никакой совести и никаких воспоминаний. Осталась нега, осталось удовольствие, жар от их тел — вспотевших, жавшихся друг к другу, трущихся друг о друга, — и время больше не бежит, оно крадется, медленно, как стекает мед. Безумие стало почти что осязаемым, оно в них вселилось, они — и есть безумие. Жарко, горячо, развратно, кажется, всего на мгновение кажется, как будто это уже предел; их поцелуи — смазанные, бешеные, мокрые, с пошлым чмоканьем. Дин отрывается от него, лишь бы посмотреть в глаза, и от губ Каса к его губам тянется тонкая, едва заметная ниточка слюны. Глаза Новака чуть-чуть прикрыты, синяя радужка почти что не видна — ее затопил черный зрачок, как капля темной краски, упавшая в голубую, растворившая все яркое, оставляя лишь свой мрачный оттенок. От них ничего не осталось, кроме пепла, но они сами разожгли огонь. Губы Дина мягкие, горячие, они целуют так прекрасно, что хочется продлить это мгновение на веки вечные, но парень оставляет лишь мимолетные поцелуи. Кастиэль плавится, растворяется, когда его рубашка уже почти что снята, когда он стал упираться задней стороной коленок в импровизированную кровать, когда падает на нее, когда Дин садится на его ноги, опускается ниже, присасывается к соску, оставляя вокруг него мокрый след. Грудь блестела бы от слюны, будь здесь, в этом помещении, хоть капля света, но эта мысль исчезает в сотне других. Дин крадется напряженным языком от шеи к самому низу живота, оставляет мокрую дорожку, чуть сбивается с траектории своего маршрута, проложенного заранее к резинке боксеров, торчащей из-под черных облегающих брюк, и облизывает бока, едва заметные выпирающие ребра, спускается к бедру. Его пальцы — на бляшке ремня, но не спешат расстегнуть ее, не спешат освободить ужасно ноющий стояк, который трется о грубую ткань брюк. Он хочет играть, он хочет дразниться, хочет видеть, что покорил — покорил этого служителя закона, что обвел его вокруг пальца, что он ПОБЕДИЛ. Да, это правда, этот дождь убьет нас всех, и мы с разбега влетим в стену, но никто не заметит, как мы продлим своё мученичество.* Все-таки серийный убийца — это у Дина в крови; он охотник от рождения, извращенный охотник, так любящий наблюдать за мучениями своей жертвы. Ему это приносит удовольствие, которое не сравнится ни с чем, ни с каким минетом, даже самым прекрасным. Кастиэль хнычет, потому что уже невозможно, просто невозможно молчать, невозможно, потому как губы искусаны до покраснения, член, кажется, сейчас взорвется от возбуждения, этот стояк стал уже болезненным, а желание — таким сильным, таким невероятным, таким, что можно утонуть, захлебнуться в собственных стонах, протяжных и глубоких, когда горячий, мокрый язык в очередной раз накрывает сосок, и на нем смыкаются губы. - Хватит, - это он сейчас сказал? Да черт знает, но это Дину понравилось, потому что он облизнулся, как кот, и не менее хитро улыбнулся. Ему это приносит еще большее удовольствие, нежели если бы он сам был на месте Каса: расслабленным, до предела возбужденным и с сырыми от чужой слюны грудью и животом, с множеством красных засосов на теле, которые похожи на распустившиеся цветы. - Пожалуйста, сделай что-нибудь, или я сейчас взорвусь, - голос — хриплый, тихий, почти что шепот, но какой — горячий и сбившийся, едва заглушаемый тяжелым, быстрым дыханием. Это нереально терпеть. Это просто предел, дальше некуда. - Чего конкретно ты хочешь, Кас? - Боже, как он это сказал! Тихо, с придыханием, находясь прямо около стояка; горячее, сжигающее дыхание опалило кожу на лобке, и сотни мурашек снова и снова пробежали по всему телу. Прекрасный язык облизал мокрые губы, делая их еще более влажными, и Дин наклонил голову на манер Хантера. - Чтоб я отсосал тебе? Взял твой член внутрь так глубоко, как это возможно? До гланд? - Кастиэль понял, что Дин — любитель грязных разговорчиков во время секса, это осознание хлыстом ударило по голой спине, или Новак это знал с самого первого слова, брошенного Дином в их первую встречу? Кастиэль закусил губу изнутри, выдохнул, собираясь с мыслями, лишь бы сдавленно, нетерпеливо шепнуть: - Да... - и облизать губы, перенимая эту привычку у Дина. С кем он сейчас занимается сексом? С Хантером или с тем пареньком, живущим на заброшенной фабрике? Этого не может понять даже Новак. А еще больше он не может понять, кого больше хочет: безжалостного убийцу или этого великолепного мальчика? Из легких мигом выходит весь воздух, а глаза распахиваются, незримо глядят в темноту потолка, когда Дин, безжалостно медленно расстегнув ремень и пуговицу на брюках, стянул боксеры и лизнул влажную от смазки головку, только дотронулся кончиком языка, а по телу прошелся электрический заряд. Если Кастиэль думал, что те бешеные поцелуи — его предел, то сейчас понял, что это была огромная ошибка. Предела нет, потому что сейчас он в одной постели с Дином, с Хантером, который берет в рот его член постепенно, плотно сжав губы и втянув щеки, берет медленно, даже слишком, так, что это походит не на ласку — это пытка, самая безжалостная, какую можно вообразить. Рука Кастиэля сама по себе тут же ринулась ко рту, и Кас впился зубами в свое запястье, пряча громкий, удивленный стон, полный ужасающе, пугающе сильного блаженства. Это слишком хорошо, это просто невероятно хорошо, никаких граней больше не существует. (ЭТОТ ДОЖДЬ УБЬЕТ НАС ВСЕХ, МЫ С РАЗБЕГА ВЛЕТИМ В СТЕНУ, НО НИКТО НЕ УВИДИТ, КАК Я ПРОДОЛЖАЮ СВОЕ МУЧЕНИЧЕСТВО)* И никакой правды больше нет. Дин отстраняется от члена, мокрого от слюны и смазки, и тянется к лицу Кастиэля, к его руке, хватается за искусанное запястье и убирает его ото рта, выдыхая прямо в губы: - Я хочу тебя слышать, - это звучит властно, даже едва грубо, как приказ, но Кас, снова облизнувшись, подается вперед, чувствует на губах Дина собственный вкус, вкус своей смазки, и это настолько странно, что почти невозможно передать словами. Слова — ничто, это пустышка, потому что не хватит никаких изречений, способных описать палитру чувств, витающих в воздухе — палитру, состоящую из темных оттенков. Дин затопил собой все. Он — тьма, а Кастиэль — супермен, перешедший на сторону зла. Вот в чем их правда. - Дин... - имя — его имя — непроизвольно срывается с губ, оно произнесено едва слышно, но Дин ухмыляется блестящими от влаги губами и опускается к члену Кастиэля, берет максимально глубоко, а Новак видит перед глазами звезды. (там настолько темно, что если упасть — можно увидеть звезды даже днем) Дин, может, и лгун во всем остальном, кроме того, что минет — это его конек. Кастиэль чувствует, как тот дразнится, посасывая лишь головку, или же берет в себя почти что до невозможности глубоко, упираясь кончиком ровного носа в лобок, и Новак кричит, развратно стонет, слушается приказа и не затыкается, не зажимает свою руку во рту, как кляп. Потому что Дин хочет слышать его. Кастиэлю слишком хорошо, ноги сгибаются в коленях и раздвигаются настолько широко, насколько позволяют брюки, спущенные вниз, непроизвольно — это лишь прихоти тела, потому как разум уже полностью затуманен. Дин закидывает его ноги себе на плечи, устроившись меж разведенных коленей, при этом не отрываясь от своего дела, вылизывая член, как горячую сладкую конфету, кажется, ему это даже нравится. Ладони Дина скользят под Каса, поглаживают внутренние стороны бедер, крепкие ягодицы, умелые пальцы на секунду проникают в ложбинку меж ними, подушечками дотрагиваются до сжатого колечка мышц, а потом снова исчезают, поднимаются выше и оглаживают стройные бока. Кастиэль больше не может, это невозможно терпеть, сдерживаться — тем более, и он чувствует, что скоро подойдет к черте. Внутри все сжимается, стягивается, скоро случится взрыв, поэтому рука тянется к коротким волосам на макушке Дина, чтобы оттащить, предупредить хоть как-то, но Дин убирает руку из-под бедра Каса и, сомкнув пальцы на запястье Новака, отодвигает руку, сжимает в ладони и продолжает двигать головой, но теперь быстро, рвано, насаживаясь максимально. Сейчас ничего не существует, вот в чем их правда. (там так глубоко, что если упасть туда — можно увидеть звезды даже днем) Кастиэль все же кончает в него — как бы ни старался отползти, но не получается, а Дин досуха высасывает его член. Что сейчас было? Никто не помнит, не хочет помнить, все вокруг — вспышка, как прыжок с огромной высоты. Что есть здесь, а что — придумано затуманенным разумом? Никто из них не знает или не хочет знать. (ЭТОТ ДОЖДЬ УБЬЕТ НАС ВСЕХ) Кастиэль пытается открыть глаза, но чувствует, как его ануса касаются чьи-то пальцы. (И МЫ С РАЗБЕГА ВЛЕТИМ В СТЕНУ) Вдруг взрывом возвращаются воспоминания — кто он такой, как его звать и с кем он имеет дело. Он агент ФБР Кастиэль Михаил Новак. Его брат был прекрасным человеком, не обидевшим и мухи, а сейчас лежит в сырой земле. (НО НИКТО НЕ УВИДИТ) А Кас лежит здесь, под серийным убийцей, которому все спускает с рук, который все ему спускает с рук, и сейчас этот убийца хочет трахнуть его. (КАК Я ПРОДОЛЖУ СВОЕ МУЧЕНИЧЕСТВО)* Этого не должно было случиться, эта грань должна была остаться где-то там, нетронутой, далеко отсюда. Они сломали еще одну печать, а сейчас хотят сломать следующую. Кастиэль вдруг отползает от Дина, быстро натягивает боксеры на бедра, вместе с брюками, встает-вскакивает на кровати, а потом прыгает на пол. Парень смотрит на него с долей удивления, Кас краем глаза замечает, что на джинсах Дина виднеется пятно — значит, ему все-таки чертовски нравится брать в рот. - Кас, ты чего? - Новак наспех берет свой пиджак, застегивает его на себе и ищет пальто, кинутое на заваленный хламом стол. Только не это. Сейчас Дин будет строить из себя невинного, ничего не понимающего мальчика, а Кастиэль вряд ли сможет устоять перед его честными глазами. - Да в чем дело-то? - Дин встает с кровати и хватает агента за запястье. - Этого не должно было быть, - сказал он довольно грубо — грубее, чем хотелось. Он снова хотел разрушить их карточный домик. Снова. - Ой, брось! Давай ты не будешь вести себя как чертов девятиклассник, трахнувшийся со своим лучшим другом, а? - Дин зло сверкает глазами — кажется, довести до бешенства его может практически все, что угодно. Он не умеет держать себя в руках. Новак выкручивает запястье из сильной хватки и отходит к двери. - Кто я, Дин? - вдруг говорит он хмуро. - Я — служитель закона. Я служу на нашу страну! Я — агент ФБР. И это запрещает мне иметь дело с... - Новак замолк, прикусив язык. Дин смотрит на него исподлобья, хмыкнув. - С кем, Кас? Договаривай! - гневно — эта ярость сочится из его голоса, как яд, — бросает он, сверля спину агента взглядом. - С безжалостным преступником! - зло говорит Кастиэль и не понимает — злится ли он на себе или на Дина? Парень медленно кивает, его черты лица разглаживаются, как будто он вдруг услышал ужасную, резкую правду, ударившую хлыстом по спине, и с ней даже он с первого раза не может смириться. - Вот как запел, - тихо говорит Дин. Он молчит жалкие полминуты, а потом все-таки говорит: - Убирайся, Кас. И если ты еще раз придешь сюда — я тебя прирежу. Даю слово. Кастиэль вдруг чувствует вину, нахлынувшую, как волна, как в тот раз, когда он назвал Дина проституткой. Но он ничего не говорит. Он хочет сказать: «Прости, я неправ», но его губы плотно сжаты. Новак виновато смотрит на него. На Темного рыцаря, возомнившего из себя героя. На Темного рыцаря, сманившего Супермена на сторону зла. На Чудовище, которого не испугалась лишь Красавица. На Хантера, который любит перерезать глотки, издеваться над жертвой и играть в прятки. А затем разворачивается и уходит. Я прощаю тебя, забываю тебя, конец. * * *

Господи, да что ж это такое?! Вы притворяетесь, словно знали всё наперёд; Ваши прогнозы и дерьма не стоят, Зато ваше молчание - божья благодать. Единственное, чего я возжелал, насмотревшись на вас - Стать тем, кем вы бы никогда не смогли. А теперь хорошенько взгляните на то, До чего вы меня довели!*

* * * * - Слова из песни Slipknot — Diluted. * (2) - Строчки из песни Psychosocial, Slipknot.