Stranglehold

Мудрецы говорят — спешат лишь безумцы, Но я просто не могу не любить тебя. Если я останусь — будет ли это грехом? Ведь я просто не мог не влюбиться в тебя...*

– А я говорил тебе! Говорил, что из этого не выйдет ни черта хорошего, но ты хоть на одну гребанную секунду меня послушал?! – Сколько это уже длится? Черт его знает, но Дин продолжает сидеть за небольшим, сейчас идеально чистым столом, и смотрит в одну точку. Он как будто не слышит голоса своего друга, как будто сейчас — на сотни миль отсюда. Кто-то орет ему на ухо? Ни хрена не слышно. – Нам нельзя заводить друзей! Нельзя! – мужчина в порыве гнева хватает поломанный стул и швыряет его о стену — глухой стук в ушах, разбросанные деревяшки по всему и без того грязному полу, но это никого не тревожит. Нет, только не сейчас. Дин чувствует себя ублюдком. – А что ты сделал? Завел себе какую-то ФБРовскую потаскушку! – орущий все это время мужчина все же пытается взять себя в руки, он поднимает кисти рук к своей заболевшей только что голове и старается унять ноющую боль, массируя виски. Но ни черта не получается. Это был конец, паника подкатывала к глотке противной, жгучей смесью, которую хочется либо проглотить, либо выплюнуть на пол. Второе — куда больше привлекает. – Гейб! – рявкнул Дин, когда Габриэль уже не надеялся услышать от него хоть слова. Кэрол зло сверкнул на друга исподлобья, немо говоря, что слушает, но на самом деле — хочется еще больше орать и орать. Они оба на пути к пропасти. Если сейчас хоть один оступится — обоим конец. – Не смей называть его так, – а вот это Дин уже шипит сквозь зубы, стараясь держать себя в руках. Ему не нравится, как Габриэль отзывается о Касе — даже несмотря на то, что этот самый Кас все испортил к чертовой матери. Все сейчас — на волосок от гибели. Жизнь Дина, жизнь Габриэля. Они стоят на канате, схватившись друг за друга, а агент Новак перерезает веревку с другой стороны обрыва. – А как мне о нем говорить?! – Кэрол сказал это, даже не утаив в голосе раздражение, удивление, ярость, перемешанные вместе в один коктейль, селящий ужас даже в Дине. Как давно он видел Габриэля таким? Гневно сверкающим глазами? Наверное, целую вечность. – Он нас сдаст! Мало того, что ты взял у него в рот, так еще и имя сказал! Свое имя! Ты хоть в курсе, что агенту ФБР ничего не стоит узнать о тебе все, имея лишь имя и внешность? А как только они тебя возьмут тепленького, так и на меня выйдут! А я не хочу за решетку! – Габриэль пнул ногой торчащую из пола доску и рухнул на кровать друга. – Ты хоть знаешь, что с тобой будет в тюрьме? Знаешь? Так вот я тебе скажу: с твоим личиком тебе туда вход противопоказан! Тебя зажмут четыре здоровенных негра где-нибудь во дворе — и что ты, мать твою, будешь делать? Звать своего треклятого агента, чтоб ему пусто было? Тебя оттрахают — мало не покажется, и все благодаря этому сукиному сыну, – Кэрол спрятал лицо в ладонях, а Дин ничего не ответил. Габриэль был прав. Лишь в самых ужасных фильмах ужасов можно представить, что случится с Дином за решеткой. Он будет местной достопримечательностью, и каждый уголовник будет рад его где-нибудь зажать. Какие правила в тюрьме? Очень простые: хочешь что-то — либо гони пять-десять баксов, либо отсос. А откуда у Дина, мать вашу, деньги? Сейчас он впервые за последние несколько дней чувствует, что Габриэль — просто чертовски прав. Он как никогда знает, что говорит именно сейчас. Кастиэль назвал Дина Винчестера проституткой, а потом — безжалостным преступником. Неужели он был прав? – Гейб, пожалуйста. – Дин сказал это тихо и едва слышно, но до друга дошло. – Может, стоит все прекратить? Пока не поздно? Черт, я понимаю, что... – Винчестер прикусил язык, толком не зная, что еще сказать. Габриэль посмотрел на него пораженным взглядом. - Он сказал, что я безжалостный преступник, слышишь? Он так считает, - уголки губ нервно дергаются — так у Дина обычно выходит, когда он говорит что-то, что повергает его в отчаяние. – Я монстр, Гейб? Пора все прекратить, хватит! Габриэль удивленно таращится на него, как на чумного, а затем медленно, все еще находясь в шоке, встает с кровати и подходит к Дину. Тот опустил голову вниз, скрывая зажмуренные глаза. Слова Кастиэля — это тупым ножом по тому куску мяса, которое находится у Винчестера в груди — которое еще по ошибке можно назвать сердцем. Кэрол приближается и садится перед ним на колени, берет руки Дина в свои и заглядывает в лицо. – Дин?.. – зовет он все еще удивленно. – Что ты несешь? Какой монстр? – Я несу правду! – Винчестер отчаянно сверкает слезившимися глазами на Кэрола. Когда Дин последний раз плакал? Когда умерли его родители? Габриэль нервно улыбается и качает головой: – Нет!.. – отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. – Ты не монстр, Дин! Ты герой! Ты делаешь этот мир лучше! Эту загнувшуюся страну! Те тупые шлюхи должны были сдохнуть! Как и поганые ублюдки, загрязняющие воздух! Дин смотрит на него красными из-за полопавшихся сосудов глазами, сжимает руку Габриэля в своей и пытается увидеть в светло-карих глазах друга, что он прав. Ведь Кэрол всегда прав, а сейчас? Раньше, когда речь заходила именно об этом, о том, что Дин делает этот мир лучше, чистит его от тупых сучек и жирных ублюдков, Винчестер безоговорочно верил Габриэлю. Он чувствовал себя хорошо, когда друг называл его героем. Какая-то гордость за свои поступки тут же теплилась в сердце — в том избитом куске мяса, которое так называется, — и Винчестер продолжал, не смел прекращать свое дело. У него была цель, которой без Кэрола он добиться не сможет. А сейчас эта цель показалась пустышкой. В голове промелькнуло: «Да она и дерьма не стоит!», но Дин испугался этой мысли. Прав ли был Кас? Неужели Винчестер — монстр? – Дин, детка, посмотри-ка на меня, – Габриэль слабо улыбнулся. – Помнишь мультфильм «Суперсемейка»? Ну, мы вместе смотрели его не так давно? Героев в этом мультике никто не ценил поначалу, а они спасали людей. Их терпеть не могли только потому, что они отличались от других, – Кэрол сжал холодные руки друга сильнее. Дин был младше его на целых одиннадцать лет, и, живя с этим несносным мальчишкой бок о бок уже не первый год, Габриэль чувствовал в себе ответственность за него. Как за младшего брата, которого у Кэрола никогда не было. – Помнишь, Боб был очень сильным, Хелен — чересчур эластичной, а их дети то бегали чертовски быстро, то невидимыми становились? – Гейб нервно усмехнулся, наблюдая, как Дин начал приходить в себя. – А что у тебя? Мозги, Дин. Ты, мать твою, чертовски умный. И ты должен продолжать. Не останавливайся на полпути из-за какого-то ФБРовского ублюдка, понял? Дин едва слышно хлюпнул носом. Он совсем расклеился. Если бы не Гейб, что бы с ним было?... – Но... Кас ненавидит меня, – губы кривятся сами по себе, но Кэрол сжимает побелевшие пальцы друга почти что до боли. – Ну и пес с ним! Он ничего о тебе не знает! Он знает лишь то, что Хантер убил его брата, поэтому ненавидит тебя! – Дин резко поднял голову, уставившись на друга, как на восьмое чудо света. – Что?! – прикрикнул он, как будто хотел оправдаться. – Как?! Я не знал, что это был его брат! Я же не знал, Гейб! Не знал! Я что, гребанный экстрасенс?! – Дин чувствовал истерику, расплывающуюся по телу, растворяющую весь здравый смысл. Винчестеру очень легко потерять контроль над собой. Очень легко поддаться мимолетному порыву гнева, сжигающему все внутри дотла. – Конечно, не знал! И не мог знать! – Габриэль успокаивающе погладил большим пальцем по тыльной стороне ладони друга, а вторую руку положил Дину на плечо, удерживая, чтобы парень не вскочил. У Дина это с детства. Неконтролируемый гнев; когда были живы его родители, то мальчика даже водили к психологам и неврологам из-за этого. – Гейб, почему все так? Почему я монстр в глазах людей? Я ведь всего лишь... Всего лишь... – Тшш, – сказал Кэрол, успокаивая его. – Дин, ты не чудовище. Слышишь меня? Верь мне, Дин, а не обществу. Я знаю правду, – он сглотнул. – Ты же знаешь, как я любил твоего брата. И я не позволю страдать тебе, потому что Сэмми тебя любил. Не слушай никого. Слушай меня, Дин! Слушай меня! Винчестер затравленно смотрит на друга, а затем кивает. Кто прав, кто виноват? Никому уже неизвестно. Дин говорит, что пора валить из Миннесоты к чертям, а Гейб продолжает свою песню о том, что Винчестер — герой, и уходить пока рано. (там так глубоко, что если туда упасть — можно увидеть звезды даже днем) Слова Кастиэля — это яд, отравивший все, что еще оставалось от Дина. Сам он себя считал никем, друг считал его героем, а Кас — монстром. И вы еще говорите, что правда существует? * * * Кастиэль ненавидел себя до мозга костей. Он так сильно погряз в пучине собственного страха, собственной вины перед совестью, что, кажется, забыл, что такое человеческие чувства, эмоции. Дин — это тот человек, который заставлял чувствовать, ощущать, что ты не мертв, что вот он — мир, каким бы дурацким он ни был. Этот паренек с фабрики заставил Кастиэля кричать и стонать его имя, заставил и бояться, и сходить с ума от фанатизма; Дин назвал его Касом. Он дал прозвище, которое так ласково произносил. Он желал Новака, а тот, в свою очередь, чертовски хотел его. Да, Дин был немного неуравновешен. Да, он выходил из себя очень легко, мог причинить боль, мог избить в порыве гнева или заколоть к чертовой матери. Мог скинуть из окна, потому как не умел держать себя в руках, собственные эмоции, которые порой лились через край. Он был таким отличным актером, что пойди в театр на спектакль играть — тут же стал бы всемирно известной звездой. Со своими страхами насчет Хантера, со своими желаниями, бросающимися из крайности в крайность, Новак не мог понять, чего же в конце концов хочет сам — смерти Хантера или его скорейшего благополучия? За всей это войной Кас начал забывать, что Дин — тоже человек. Тоже умеет обижаться, умеет чувствовать вину и горечь. Кастиэль подумал, что правильно ли было бы, если бы их свеча погасла так быстро, оставив неизгладимый след? В момент, когда Кастиэль назвал Дина жестоким преступником, чуть ли не монстром, в зеленых глазах парня мелькнуло что-то еще. Что-то, помимо гнева, помимо ярости, из-за которой его глаза, будь он какой-нибудь сверхъестественной хренью, стали бы обязательно красными. Там была горечь, такая, что как лавина накрывала собой, хоронила под своей огромной массой, под своим холодом, бросала в отчаяние. Глаза Дина всего на минуту как будто сказали: «А ты такой же, как и все остальные», а потом парень выкинул агента вон. (придешь сюда еще раз — прирежу, даю слово) Разумеется, прирежет. Кастиэль даже не сомневался, что Дин на это способен. Что может взять в руки нож — огромный и острый — и всадить его прямо в глотку своему «другу». Этот паренек способен — будьте уверены. Но Новак понял, что не боялся. Он больше не боялся Дина. * * * – Привет, – сказал Кастиэль, положив цветы на ледяную от снега землю. Он поглядел на черные буквы, вымощенные на белом камне, и прочитал имя: Бальтазар Рафаэль Новак. Как давно Кас был здесь, у брата на могиле? Наверное, с тех самых пор, как минуло сорок дней со смерти, Кастиэль больше не показывал сюда и носа. Потому что взялся искать Хантера. Потому что хотел прийти сюда с ножом, которым был убит Бальт, и показать брату: смотри, что я сделал для тебя. Я отомстил. А сейчас Новак сам не мог понять, что же он все-таки хочет. – Прости, что давно не заходил — дела, но, я думаю, ты и так все знаешь. Видишь меня насквозь, как всегда, – Кас невесело усмехнулся, чувствуя, как горечь желчью подкатывает к глотке. Ему больно и одиноко прямо сейчас. Не хватает Дина, его объятий, его рук, которые как змеи обвивали за талию, стискивали сильнее, чем возможно, старались прижать к себе как можно ближе. Или задушить. Не хватало брата — его незлых язвительных комментариев и руки на плече. Кастиэль вдруг понял, что сам оставил себя наедине с одиночеством. – Надеюсь, ты там в порядке. Видишь все — это я точно знаю, но все же скажу, что папа совсем плох. У него отказала печень, ты же знаешь, у него всегда были с ней проблемы, а идти лечиться отказывался. Сейчас лежит на аппаратах, врачи говорят, что скоро уже дух выйдет. Я пытаюсь надеяться, что это не так, ведь папа — единственный близкий мне человек, который еще жив, но мистер Дьюлоун очень категоричен, – Кастиэль замолчал, как будто не знал, что еще сказать. – Папа в коме. Сказали, вообще из нее не выйдет, но как знать? Но я верю, что вы встретитесь где-то там и все же помиритесь. Слышишь меня? Не обижай отца! – Новак ощутил, как глаза начало щипать. Он остался один. Совершенно один. – Бальт, я не знаю, что мне делать, – сказал вдруг Кас тихо, словно сознавался в чем-то непристойном. – Мне кажется... Мне кажется, я зря ему все это наговорил. Ну, ты же видишь все с Небес, да? Видишь, что я творю, и кем я стал? Я предатель, Бальт. Я предал тебя, предал страну. Предал папу. Я все бросил ради него. Ради Дина. А сейчас — сам же его и оттолкнул. Чувствую себя мразью, скотиной, но во мне то ненависть, то фанатизм бьются. Не знаю, что это вообще. Сколько мы с ним знакомы? Черт знает, а я на все уже готов пойти. Даже готов сунуться на эту фабрику, чтоб ей пусто было, хотя и сомнений быть не может, что со мной будет, покажись я там. Может статься, Дин вонзит мне в горло свой треклятый ножик раньше, чем я успею хоть слово вымолвить, – Кастиэль нервно посмеялся над собственной жалостью. Кто он? Уже никто. Он уже не агент ФБР — он шпион в тыле врага. Он больше не любящий брат — он предатель. – Чувак, просто дай мне знак! Я не прошу о многом, – Кастиэль потер пальцами слезящиеся глаза. - Я просто прошу тебя: дай мне знак, стоит ли все продолжать, стоит ли поддаваться тому, что внутри меня, или же все оставить как есть — уйти и никогда не возвращаться? Забросить дело о Хантере к чертям и уволиться из бюро? – надгробный камень молчал, выглядя ледяным и неприступным, а Кас смотрел на него, ожидая ответа. Затем он кивнул — скорее самому себе, соглашаясь, что сбрендил, — и развернулся, решаясь уйти. Пройдя пару метров, он резко остановился, обернулся и подошел к могиле брата. – Я не прошу тебя расписывать мне гребанный сценарий! – жалостливо сказал он, обращаясь к надгробию. – Я просто прошу знак. Хотя бы намекни — я пойму. Кастиэль подождал какое-то время, озадачено глядя на могилу, а затем все же ушел. Что следует просить у Бога? Правды. Новак просил ее, когда ложился спать; он встал на колени около своей кровати и посмотрел на потолок, как будто тот был проводником на Небеса. Он просил немного — всего лишь знака, всего лишь правды, чтобы понять, кто здесь злодей, а кто — Супермен? Кастиэль простоял так очень долго, просил за Дина, чтобы тот оказался в порядке. И чтобы Бог забрал это влечение, этот сумасшедший трепет, этот фанатизм от паренька с фабрики. (Чувак, Бога нет, Иисус лишил свою мать девственности головой, а Мухамед был педофилом. Парам-пам-пам) Наверное, Дин был прав — и никакой правды давно не существует. * * * Кастиэль проснулся утром и посмотрел на будильник — было восемь утра, на календаре — суббота, и прошло уже ровно полторы недели с тех пор, как Кас ушел с той проклятой фабрики. Он долго думал над своими собственными словами, сказанными все же вслух. Да, правды, как таковой, просто не существовало в гребанной природе, но была одна истина — Кастиэль по-настоящему дорожил Дином. Он хотел извиниться, прийти с повинной, сказать, что не считает его тем зверем, каким сам и назвал. Новак знал, что услышал Дин: не «безжалостный преступник», а «мразь, убийца, тварь». Что можно было сделать, чтобы доказать: Кастиэль вовсе так не считает? Все это — лишь та его часть, которая пытается бороться. Бороться с наваждением, с чарами, с чертовым приворотным зельем, чтоб ему пусто было. Все, что хотел Кастиэль — это снова ощутить руки Дина вокруг своей талии и его губы на своей шее, на то чудо, что сделал парень в их последнюю встречу, Кас уже и не надеялся, хотя так грезил, грезил всякий раз, когда засыпал или просыпался утром. Он по-настоящему желал Дина, хотел его каждой клеточкой своего тела. Но чей Дин? Он ничей, он кот, гуляющий сам по себе, а Кас — это маленький глупый мальчик, желающий приручить его. Но это бесполезно. Кому, как не Новаку это знать? Рождество проходит бесследно и незаметно, как обычный будний день. Кастиэль уже не может держать все в себе — он готов лезть на стены от одиночества, потому что он скучает. Дин нужен ему. А он Дину? На одиннадцатый день после расставания с Дином Кастиэлю звонят из больницы. Мистер Дьюлоун тихим голосом говорит всю правду: сердце Франциска Новака остановилось три часа назад. Кас выслушивает все терпеливо и сдержанно лишь потому, что не до конца осознает всю суть ситуации. Он не сразу понимает, что папа умер, что его больше нет. Он где-то там, с Бальтазаром, на облачке, и Кастиэль, напившись до беспамятства в тот вечер, надеялся, что сын и отец все-таки помирятся. Хотя бы там. Похороны происходят на тринадцатый день; Кастиэль чувствует себя как никогда одиноким и подавленным. Мэг обнимает его за плечи; тетушка Элизабет, опираясь о свою трость, тоже стоит неподалеку от племянника, но у Каса такое чувство, как будто он один. На черной атласной ленте, которая обвивает искусственные и настоящие цветы, подобно змее, золотым написаны буквы: «Любящему отцу, честному работнику, хорошему человеку». Кастиэль читает и читает их, отдаленно слушая, что говорит священник, отпевая отца, что тихо шепчут другие собравшиеся, иногда всхлипывая. Все, как в тумане, даже соболезнования друзей семьи и родственников долетают как бы издалека. Кастиэль чувствовал себя мальчиком, которого заперли в темном чулане, а рядом затаился ужасный монстр. Кас хотел к Дину в тот момент. Чтобы обнять и согреться; чтобы хоть кому-то сказать, как ему плохо. Единственное, чего Новак хотел — это отмотать время назад и не высказывать свою точку зрения насчет их с Дином отношений, наполненную моралью — пустой моралью, той, что никому не интересна. Кастиэль уверен, что Дин и знать его не хочет. На пятнадцатый день Новак узнает об еще одной жертве, на тот раз — Анастасии Кэйл, которой перерезали глотку слишком сильно, и голова отвалилась к чертям: когда работники морга поднимали девушку со снега, побагровевшего из-за крови, то черепушка Анастасии осталась лежать на земле. Кастиэль навестил девушку в морге, посмотрел на рану, которая и была причиной смерти, и записал это убийство в коллекцию Хантера. Мэг что-то говорила насчет совести и хоть капли жалости от маньяка, но Кас ее не слушал. Он вообще в последнее время никого не слушал, потому что знал лишь одно — ему все равно плевать. Ему плохо. И Мэган уже не поможет. Поэтому на двадцатый день Кастиэль идет на проклятую фабрику, даже не взяв с полки в шкафу револьвер. Просто потому что ему плевать — если так суждено умереть Кастиэлю Новаку, то пускай все так и остается. Он был готов. Прямо сейчас. Когда Новак заходит на фабрику, он мысленно готовится к разговору с Дином, но понимает: единственное, что в силах будет сделать — это просто обнять его, если тот не перережет Кастиэлю глотку раньше. Касу стыдно, до сих пор стыдно за свои слова, и когда он подходит к комнате Дина, воспоминания, чем они тут занимались, всплывают на поверхность, поднимаясь над всеми остальными мыслями, и щеки сами по себе непроизвольно краснеют. Новак все еще желает его, все еще хочет его. Этого нельзя было, невозможно было отрицать. Бальт назвал бы Каса наивным, мягким человеком в такой момент, или попросту влюбленным кретином. Но это не была правда. Кастиэль не был влюблен в Дина. Новак подумал об том и почти что сразу пошел вдоль разрушенного наполовину коридора. Что-то внутри вдруг оборвалось. Хотелось крикнуть, позвать Дина, но Кас почему-то молчал, не в силах даже рта открыть; к горлу подступил ком. Он понял, что бешено бьется сердце — Новак волновался, слыша лишь давящую тишину. Что, если Дина здесь нет? Что, если он обиделся слишком сильно, уехал в другой штат еще тогда, в тот день? Кастиэль переступил груду хлама и постарался взять себя в руки. Ну уж нет. Дина он отыщет даже на краю света. Кастиэль проходит вглубь фабрики, останавливается на втором этаже и вдруг слышит стон. Тихий, едва различимый, хриплый, наполненный болью так, что Новак чувствует мурашки у себя на спине. Он оборачивается и несколько раз разглядывается каждый угол, ощущая, что близко, что сейчас он что-то найдет. Стон слышится еще раз, теперь — громче, но более хрипло. Какая-то возня справа, в куче досок и картонных коробок. В помещении очень темно, поэтому Кастиэлю приходится брать свой телефон из кармана пальто и светить себе под ноги, чтобы не наступить на «кого-то». Чуть обогнув кучу чего-то дурно пахнущего, Кас идет дальше, стараясь все-таки найти того, кто так ужасно и хрипло, словно в агонии, стонет. Человек умирал. Новак это кожей чувствовал. Он замер, снова прислушиваясь, но все затихло. Кас понял, что опаздывает, что «кто-то» на последнем издыхании. Кастиэль обходит угол и, светя телефоном, видит в тусклом свете чью-то руку, обладатель которой погребен под слоем из досок и картона. Новак подходит ближе, откидывает груду хлама и светит снова. Он видит Дина, окровавленного, едва держащегося, с разодранной футболкой, и, похоже, тот не дышал.