Stranglehold

Я думал, что похоронил тебя И замел следы. Тебе придётся принять это, хоть ты уже мертв. Я думал, что похоронил тебя, Где грех никогда не умрет. Я думал, что освободился от тебя, Избавился от чувств. Я провалился в трещину, когда ты цеплялся за мой рукав. Я думал, что похоронил тебя там, Где грех никогда не умрет.*

Дин, как позже выяснилось, все же дышал, но довольно слабо, что могло означать лишь одно: если Кастиэль не поторопится, из парня выйдет дух прежде, чем они доберутся до больницы Коттидж-Гров. Как только Касу удалось распознать под грудой хлама человека, он сразу же постарался узнать, живой тот или нет, но вот когда Новак узнал в полуживом мужчине Дина, сердце подпрыгнуло к горлу от страха. Окровавленная, изодранная футболка на Дине была похожа скорее на жалкую, рваную тряпку; грудь парня едва вздымалась, погребенная под грудой каких-то досок, и Кастиэль поспешил откинуть этот хлам с тела Дина. Глаза его были закрыты, лицо — расслабленным, а его кожа, до этого всегда выглядящая чуть загорелой от природы, стала мертвенно-белой, неестественно бледной, грязной и с кучей царапин на скулах и губах. Кас схватил сотовый прежде, чем проверить пульс парня — слабый и чуть различимый — но, как только начал набирать номер «скорой», опомнился: их нельзя звать сюда, полиция будет приплетена сию же секунду, а Дина могут раскрыть, посадить за поддельные документы и Новака — на пару с ним. В те минуты нужно было действовать быстро и без паники, но Кастиэль, едва увидев глубокие порезы на теле Дина, завидев его лицо, перепачканное грязью и в разводах крови, сразу нашел номер телефона Мэган. – Кастиэль? – раздался голос на том конце провода. Когда Мастерс ответила, Кастиэль проверял пульс Дина снова и снова, аккуратно откинув пару картонок из-под расслабленного тела. – Какого черта тебе нужно от меня в такое время? Кас не сразу понял, что девушка уже ответила, поэтому, когда через пелену страха все же услышал ее чуть строгий голос, вскочил с коленей на ноги. – Мэг! – крикнул он, как будто она была уже на фабрике. – Мне срочно нужна твоя помощь! Сейчас же! Мэган, видимо, стала одеваться, потому что послышалось некое шебуршание. – Где ты? Что стряслось? – прокричала Мастерс в ухо, вылетая из собственного дома. – Приезжай к заброшенной фабрике, неподалеку от городского парка, сейчас! Здесь раненный человек, мне нужна твоя помощь! Мэг хотела что-то сказать, но Кастиэль перебил ее. – Это дело жизни и смерти, Мэган Мастерс! Сейчас же прибудьте сюда! – строго и перепугано прикрикнул на нее Новак; он чувствовал, как жаркой волной по телу бежит паника. Ужас от того, что они могут не успеть, а Дин погибнет, превращался в огонь, сжигающий дотла. Кас наклонился к нему, когда убрал телефон от уха, и невесомо провел пальцами по его щеке, чувствуя рельеф ран и покрасневшую кожу. Дин вдруг резко вздохнул, выдохнул и... замер. Совершенно. Кастиэль уставился на него в ужасе и, не веря собственным глазам, положил руку на шею, засекая, что пульс больше не бьется. Мир в один миг сузился и почернел; Новак ощутил, как в помещении стало холодно. Прекрасные глаза Дина были закрыты, его губы начинали синеть, его кожа была бледной, как у Бальтазара, и ее оттеняла лишь багровая кровь. Кас неверяще уставился на парня и схватил свой телефон. К черту все, к черту правила и эгоистичные опасения за собственную свободу. Дин должен жить, он не мог вот так взять и умереть! Кастиэль почувствовал укол вины, пока набирал номер «скорой помощи» – с Дином такое могло случиться из-за него. Если бы Кастиэль не наговорил чепухи в тот день, а остался бы с Дином, позволил ему сделать все, что тот хотел, позволил бы ему трахнуть себя. Все, что угодно, лишь бы парень не лежал сейчас здесь, бездыханный и разодранный в клочья, словно адским псом. Девушка на том конце телефона спросила, что случилось, и Кас сбивчиво ответил ей, что его друг запнулся и упал в груду хлама, кажется, сломав себе пару ребер. Женщина сказала, что бригада скоро подъедет к месту назначения, но Кас не был уверен, что Дин протянет; вдруг тот задрожал и снова вздохнул, возвращаясь к жизни, а Новак крикнул в трубку: быстрее! Именно в эту секунду, когда Кастиэль подлетел к пошевелившемуся Дину, он почувствовал панику, как пощечину; в голове вертелась сотня мыслей по поводу и без повода, главной темой этих мыслей неизменно оставался тот факт, что именно сейчас Дин может умереть, умереть прямо на руках у агента. Дин был слишком молод, слишком умен и хитер, чтобы умирать сейчас, на старой, обрушившейся фабрике под грудой досок и картона, это неправильно, это невозможно! Кастиэль погладил его руку, кажется, сломанную, потому что она лежала в довольно неестественной позе, и сглотнул комок в горле. Глаза защипало, но Новак еще старался держать себя в руках. Ничего не кончено, это не конец, это не их конец! Дин что-то простонал, на одно-единственное мгновение открыл глаза, чтобы оглядеться, но стоило хоть раз пошевелить головой, как по телу разлилась боль, ударившая током. Кас посмотрел на него, сжав губы в тонкую линию от волнения, и бережно убрал со вспотевшего лба мальчика прядь темных волос. Дин хотел что-то сказать, пошевелил пересохшими губами, разлепляя их, но Кастиэль вовремя положил палец к его рту. – Тшшш, – сказал Новак дрожащим голосом. – Дин, это я, – тихо прошептал агент, снова поглаживая большим пальцем руку парня. – Я здесь, сейчас приедет «скорая», и тебя вылечат, слышишь? Ты только не отключайся, – Кастиэль почувствовал, как к глазам подступили слезы; потерять еще и Дина для него было недопустимо. Новак хлюпнул носом, потирая глаза, отвлекаясь всего лишь на мгновение, а когда снова посмотрел на Дина, тот уже лежал с закрытыми глазами. – Прости меня, я наговорил тебе чепухи, – едва слышно пробормотал Кас, смотря в его лицо. Он снова дотронулся до лба Дина, поглаживая мертвенно-белую кожу, и рвано выдохнул. Сердце билось, как сумасшедшее, а тело дрожало от страха потерять все. – Я не имел в виду что-то подобное, – добавил Кастиэль. Он чувствовал, что ведет себя, словно прощается, но тут же отогнал эти мысли. Нет, Дин еще побегает. Дин будет жить, Дин рассердится на Кастиэля, может быть, наорет, но будет, мать вашу, жить! Потому что иначе просто невозможно, другое Кастиэль отказывается принимать. Все, что он хотел на данный конкретный момент — услышать колкие слова Дина в свой адрес, если ему будет угодно, услышать, как он его ненавидит, но только не смотреть на белое, как у мертвеца, лицо. Кастиэль услышал визг шин откуда-то с улицы и понял, что приехала-таки долгожданная «скорая». Новак стер с лица выступившие слезы и вышел в коридор, оставляя Дина одного, чтобы встретить двух фельдшеров и санитара с носилками. Те мчались по разрушенной фабрике, не обращая внимания на хлам под ногами, и стоило Кастиэлю подвести их к Дину, как они стали проверять пульс. Убедившись, что он слабо бьется, молодые люди аккуратно подняли тело парня и положили на носилки. Кастиэль ринулся за ними, не особо понимая, куда они идут, знают ли выход из этих лабиринтов. Дин что-то промычал на носилках, попытался поднять руку, но у него явно ничего не вышло, потому как Новак аккуратно опустил ее назад — кость была сломана, это видел даже агент, поэтому парни из бригады «скорой» попросили Каса, чтобы он проследил за пострадавшим: тот не должен был двигаться, иначе нанес бы себе еще больший вред. Садясь в служебную машину, Кастиэль краем глаза заметил «фольксваген» Мэг, но даже не подал никаких жестов, чтобы хоть как-то связаться с подругой. Спустя пару секунд, в кармане пальто нетерпеливо завибрировал сотовый, но Кастиэль его проигнорировал, отлично зная, кто хочет услышать его в этот момент — но Кас был слишком занят, слишком взволнован, чтобы хоть как-то объясняться перед подругой. Все как в тумане, как во сне. Врач и два фельдшера «скорой» порхают над Дином, подсоединяют к каким-то трубочкам, проверяют зрачки, надевают какую-то маску. Именно сейчас все, что мог Кастиэль Новак, тот самый бесстрашный агент ФБР, тот самый, кто так желал смерти Хантера, кто ненавидел его и мечтал засадить за решетку, — это молиться Богу, в которого верить перестал, просить у него милости и не забирать Дина к себе. Его молитвы были шепотом, которого не слышал никто, даже сам Кас, но его губы продолжали безмолвно шевелиться, а руки — сжимать холодные пальцы Дина. Весь тот шум, что происходил в рабочей машине: пиликанье каких-то аппаратов, рев мотора, возгласы врачей «скорой»: «Мы его теряем!!» — все это слилось в один бессвязный, громкий гул, который доходил до Кастиэля, как сквозь воду. Он смотрел на ледяное и бледное лицо Дина, наполовину скрытое под специальной маской, на его посиневшие губы и брал свои слова назад. Нет, он не желает Хантеру смерти. Нет, он хочет, чтобы этот убийца жил! Нет, он не желает убить его, не желает посадить на пожизненное заключение, не желает смертной казни! Хочет лишь увидеть его открытые и живые глаза снова, услышать его насмешливый, язвительный, иногда — нежный, иногда — агрессивный голос, увидеть пошлую или заигрывающую улыбку на его лице — не мертвом, а живом, невероятно красивом, юном, хитром. Кастиэль не моргал, шептал что-то губами, что — и сам не мог понять, но от этих неслышных слов становилось едва легче. Дин вдруг дернулся, его стали держать врачи, его глаза испуганно открылись — всего на мгновение, — а затем снова захлопнулись, неожиданно и резко, пуская тени от длинных ресниц по бледным щекам. «Мы его теряем!!» – эхом проносится в голове, Кастиэль смакует этот возглас, пробуя на язык, а затем жмурит глаза. Нет, все не так, это невозможно. Дин, Хантер — он не мог умереть! Не мог. Просто слишком умен, слишком хитер, слишком, чтобы взять и провалиться в сломанный, прогнивший пол с третьего этажа на второй. Да бросьте, он же никогда не забирался на третий, он терпеть его не мог! Потому что там воняло чем-то омерзительным, а половина пола, та, что не была заваленной кучей строительного мусора и досок, зияла огромной, кое-как залатанное дырой. Дин не мог взять и рухнуть в эту дыру — посудите сами, какой нормальный человек до такого додумается? Пройтись по практически провалившемуся месту — нужно совсем не иметь мозгов и инстинкта самосохранения, чтобы такое провернуть. Тем более Хантер не способен на такой прокол, он не настолько сумасшедший! Это все невозможно, все это — чушь чистой воды, Кастиэль твердит себе, что отказывается в нее верить. Когда Дина везут по длинным коридорам больницы, зовут хирургов, а те что-то командуют подчиненным, Кастиэль находится далеко отсюда, стоит посреди клиники с бесстрастным, отстраненным лицом и руками по локоть в крови. Вокруг все — как во сне, словно слышится и видится сквозь пелену воды; Новак даже не вздрагивает, когда к нему подбегает медсестра и, взяв под руку, чуть ощутимо поддерживая, ведет к одному из стульев в бесконечном коридоре. Другие посетители и больные, вышедшие из своих палат прогуляться, недоуменно и с неподдельным интересом наблюдают, как Кастиэль смотрит на девушку, словно не понимает, что это за существо, и какого черта оно несет, но послушно усаживается-плюхается на жесткий белый стул. Медсестра что-то тараторит на ухо мягким, успокаивающим голосом, и откуда-то издалека агент слышит: «Сэр, Вы не ранены? Сэр, Вы в порядке? Как Вас зовут?», но Кастиэль не в силах что-либо ответить. Девушка чирикает ему еще что-то, пока не понимает, что это — бесполезное занятие и, бросив: «Ладно, сэр, я думаю, я подойду позже, идет?», она отходит к своему посту. Новак все слышит, но язык не поворачивается ответить хоть что-нибудь: он как будто присох к небу и отказывается подчиняться. Мысли сплелись, как большой черный клубок, и теперь Кастиэль даже представить не может, как их расплести назад. Все вокруг — как кошмар наяву. Вина за такое состояние (СМЕРТЬ) Дина полностью легла на и без того напряженные плечи Новака, свесив ножки, а руками вцепилась в его волосы на затылке, потягивая на себя, причиняя боль, которая постоянно напоминает о случившемся. О том, что Кастиэль слишком запутался во всей этой чепухе с Хантером, со своими противоречивыми чувствами, с ужасом, случившимся в его собственной жизни, и совершенно забыл о ком-то другом. Например, о Мэган, которая так и осталась там, у этой фабрики, или о Дине, который, черт возьми, ни в чем не виноват ! Кастиэль только сейчас понял, что сказал это у себя в мыслях — сказал то, что так боялся произнести вслух, о чем боялся даже едва подумать, но что отлично знал в подсознании, глубоко в подсознании — Дин невиновен. Новак готов был сейчас думать о чем угодно, искать каких угодно подозреваемых, но только не Дина, только не того мальчишку с фабрики, который так его очаровал, а сейчас лежал на операционном столе, неясно, живой ли вообще. Вдруг прошибла мысль — прошибла, как ведро кипятка, опрокинутого на голову: если сейчас Дин умрет в этой больнице, в кругу опытных хирургов, которые не могли ему ничем помочь, умрет в муках и боли от нанесенных кем бы то ни было травм — Кастиэль Новак никогда себе этого не простит. Не простит его гибели, не простит себе своего дурацкого, совершенно глупого поведения. Все это — все эти понятия морали, все эти принципы и чувство вины, стыда — чушь собачья, которую уже давным-давно стоило послать в Ад. Давным-давно, еще тогда, когда Дин пришел к Кастиэлю в бюро. Пришел, потому что он переживал, волновался, потому что Кас так внезапно убежал с фабрики. Именно в тот момент стоило улыбнуться ему и сказать, что все нормально, сказать, что все забылось, что он, Кастиэль, в полном порядке и скоро снова заявится на фабрику. Все эти мысли Новака вроде: «Это неправильно, он же убийца, преступник» не стоили и дерьма — это Кастиэль отчетливо осознал именно тогда, когда под грудой всякого строительного мусора и каких-то досок увидел Дина, едва живого, едва дышащего, прижатого картоном и металлической палкой, перегородившей его грудь, к полу. «Я не должен этого делать, я не предатель, я не предам свою страну, свою семью!» - все эти помыслы и дерьма не стоят. Новак спрятал лицо в окровавленных, липких руках и рвано выдохнул, потому что только сейчас понял все. Давно стоило об этом поразмышлять — несмотря на то, что Кас размышлял об этом каждую минуту. Бросьте, это же просто глупо! Стоит сразу выбрать, за какую команду ты играешь, а иначе проиграют все, и ты в том числе. Если человек думает, что он хитрый и умный, это значит, что он ни черта не умный. Выходит, что Новак — полный глупец. Когда подошел доктор в синей рабочей форме, видимо, только что с операции, Кастиэль уже более или менее пришел в себя, теребил красными от засохшей крови пальцами черное пальто, которое неизменно испачкалось в багровых разводах, и смотрел в одну-единственную точку на идеально-чистом полу. Врача звали мистер Эдлунг, и когда он подошел к Кастиэлю, тот вскочил на ноги, как ошпаренный. Доктор предложил Новаку вымыть руки — чего не сделали ни одна из проходящих мимо медсестер, словно боялись агента, выглядящего довольно пугающе, — но Кастиэль поспешно заверил его, что в данный момент в этом нет никакой необходимости, и не будет, пока мистер Эдлунг не скажет, что с Дином. Увидев его сочувствующий взгляд, Кастиэль похолодел еще больше и, кажется, побледнел, отчего врач имел все основания спросить, все ли с Новаком хорошо. Но тот не знал точного ответа. Уже давно. – Видите ли, мистер Новак, – начал доктор и кинул в сторону длинного коридора, видимо, предлагая прогуляться вдоль него. – Этот мальчик... – Джек, – вдруг ляпнул Кас, вспоминая о документах Дина. – Джек Твист. Эдлунг хмыкнул и кивнул. – Джек сейчас находится в довольно плачевном состоянии. Я даже представить не могу, как он мог умудриться нарваться на кого-то, кто бы так его изувечил. Мы обнаружили, что его сердце два раза останавливалось, но я могу с уверенностью сказать, что в данный момент он вполне способен вернуться к обыденной жизни. Мы обнаружили, что у парня сломаны два ребра, одно из которых задело легкое, и началось внутреннее кровотечение, однако его удалось довольно быстро остановить — благодаря тому, разумеется, что вовремя была оказана медицинская помощь, – услышав эти слова, Кастиэль даже не заметил, как расслабил напряженные плечи и выдохнул, осознавая, что с Дином все в порядке. Как бы там ни было, он живой. И Новак сможет попросить прощения. – Еще у мистера Твиста сломана левая рука, и множество разных ссадин и гематом на теле, но это очень быстро пройдет, если смазывать мазями, которые я пропишу. Кстати, у Джека мы нашли пару неглубоких резаных ранений — возможно, полученных во время падения на землю, учитывая, какое было место его нахождения в тот момент, — и мы были вынуждены наложить швы. Но это не страшно, – мистер Эдлунг прищурился, как будто что-то вспоминал, но в итоге только улыбнулся и протянул руку Кастиэлю, пожимая ее энергично. – Пусть пока паренек остается у нас, придет в чувства, а потом поглядим, хорошо? Кастиэль запоздало кивнул и слабо улыбнулся, все еще не веря, что им — ему и Дину — удалось так легко отделаться. Кастиэлю казалось, что Дин, по меньшей мере, может впасть в кому после всего того, что Новак увидел, но, как заверил врач, все эти предположения лишь из-за страха и неожиданности. Когда Эдлунг собирался уходить к другим пациентам, Кастиэль его окликнул, спросив, можно ли сейчас зайти к Дину, и какой номер его палаты. Врач сказал, что парень сейчас без сознания, ему нужно отойти от наркоза, поэтому лучше всего приходить завтра. Но Кас настоял. Он был уверен, что нужно увидеть Дина именно сейчас, иначе Новак просто сойдет с ума. Свихнется, испугается, окрестив его удачу сном, придумает себе, словно заснул на стуле и увидел такую иллюзию, как будто парень живой, в то время как на самом деле давно перестал дышать. Это было глупой чушью, но сейчас Новак готов был признаться даже мистеру Эдлунгу, что так все и есть. Поэтому доктор позволил. Может быть, те чувства, что бурлили в Кастиэле, как лава, как кипяток, можно было заметить в синих глазах, а может быть, Эдлунг просто хороший, понимающий человек. Он сказал, что Кастиэль должен справиться за короткое время — в противном случае, врач вынужден будет сам выпроваживать агента. Но Кастиэль кивнул и отправился на поиски палаты Дина. Когда Кастиэль стоял у белой двери, на которой играли блики желтого света, исходящего от лампочек, он заметно нервничал — его руки, теперь идеально-чистые, благодаря врачу, настоявшему на походе к раковине, сжимались в кулаки и разжимались, язык то и дело увлажнял губы, а сердце колотилось в груди, как ненормальное. Новак знал, что Дин сейчас спит, он не может уничтожающе посмотреть на Кастиэля, не может сказать что-нибудь колкое и отвернуться, но кровь в жилах все равно закипала. (Собака, отойди от него, а то вдруг ты для него слишком дурной?) Когда Кастиэль зашел в затемненную палату, Дин лежал на небольшой больничной койке неподвижно. Его левая рука была в гипсе, правая лежала вдоль тела с какой-то трубочкой, выползающей из вены — видимо, от капельницы, а бледная грудь Дина была крепко-накрепко перевязана бинтами. Это было странное зрелище: смотреть на него, сейчас такого слабого и поломанного, с закрытыми глазами и кучей всяких царапин, контрастирующих с мертвенно-белой кожей. Кастиэль не мог поверить, что Дин кому-то позволил поступить с собой вот так вот — избить, изувечить и оставить умирать. А сам Новак где был, когда над его другом так измывались?! «Каким, к черту, другом?», – вяло подумал Кас, разглядывая расслабленное лицо Дина. Он подошел ближе, как будто до этого боялся переступить невидимую черту, но сейчас — перешел эту границу, и погладил «Джека Твиста» по бледной щеке, ощущая пальцами, какая она холодная. Кастиэль вздохнул, понимая, что сейчас у него начинает болеть голова — он слишком переволновался за сегодняшний вечер, и решил, что стоит удалиться до того, как черепушка начнет раскалываться на части. Кастиэль обязательно вернется сюда — совсем скоро, точно вернется. К Дину. Завтра, когда тот придет в норму, и можно будет поговорить, объясниться, сказать, что больше никогда не уйдет так быстро, никогда не оскорбит. Никогда не подумает о тех самых мыслях, которые и дерьма не стоят. Кастиэль наклонился и, зажмурив глаза, оставил на лбу Дина, усеянного пластырями, долгий поцелуй. Просто нужно было знать, что тот жив. Что Дин дышит. Новак наклонился к его губам и почувствовал слабое, едва ощутимое дыхание — и мог себе сказать, что сейчас уже позволено идти домой. Сейчас, когда есть уверенность, что Дин живой. * * * Игра на гитаре — это отдушина Кастиэля, что-то, с помощью чего он может поплакаться, не проронив ни одной слезинки, и порадоваться, даже не улыбнувшись. Гитара — это одно из немногих существ на планете, которое его понимает, как бы бредово это ни звучало. Поэтому когда Кастиэль пришел домой, уставший, подавленный и с переизбытком эмоций глубоко внутри, он спустился в подвал своего небольшого дома, взял за гриф недавно купленную акустику и уселся на стул. Струны звучали особенно громко, когда Новак со всей силы бил по ним, играя нужный ритм, и вовсе затихали, когда Кас едва касался их пальцами, играя перебором. Все это раньше как-то влияло на его самочувствие; Кастиэль мог ощутить прилив сил и спокойствия. Но только не сегодня. Внутри что-то крякнуло, погудело, погудело и заглохло. Кастиэль резко прекратил игру, стукнув по струнам ладонью, заглушая их, и вскочил на ноги; он с размаху ударил корпусом гитары по стене, разламывая ее вдребезги, на несколько больших тонких пластинок. Кас продолжал бить грифом по стене, пока от него не осталась лишь одна головка грифа. Струны стали запутываться и были единственным, что соединяло поломанный гриф и часть корпуса, но вскоре и те порвались, звякнув. Кастиэль опустился на пол, схватившись за волосы, и с силой дернул собственные черные локоны на макушке. Все это — чушь чистой воды; он просто сходит с ума, просто свихнулся на всей этой почве. Кастиэль думает, что нужно поспать, ему нужно отдохнуть, отключиться, чтобы ничего не чувствовать, но уверенность, что во сне его ждет что-нибудь далеко не приятное, зародилась сразу же, как голова коснулась подушки. Кастиэль лег в свою койку прямо так — не раздеваясь, и уставился в потолок. Сколько сейчас было времени, и сколько он провел в подвале, Новак не отслеживал, да и не было в этом никакого смысла. Касу просто было плохо. Он вдруг понял, что если с Дином что-то случится, если его посадят за решетку или убьют — Кастиэль этого не переживет. Новак зажмурился, чтобы отогнать эти мысли, но ничего не получилось, а перед глазами снова вспыхнул тот самый образ Дина — его израненное тело, заваленное каким-то хламом, его мертвое лицо, его не дышащая, ободранная грудь. Новак постарался вспомнить, что все хорошо, что совсем недавно он поцеловал Дина сначала в лоб, проверяя, что тот теплый, потом — в губы, и чувствовал теплое, слабое дыхание на своих губах. Все хорошо. Кастиэль повторил это про себя: «Все в норме», но сам же себя и одернул. Ни черта не в норме. Кас подумал, что если Дина посадят, то он отправится в тюрьму вместе с ним, и эта мысль хлыстом ударила по спине, оставляя алую полоску. Кастиэль распахнул глаза и уставился в потолок, как будто там был ответ на вопрос: «Правда?». Новак представил, как они оба, вместе с Дином, идут по коридорам тюрьмы, в кандалах по рукам и ногам, в ярко-рыжей тюремной форме и с отрешенными лицами. Как охранники наблюдают за ними с холодными, злыми лицами; как в первый же день Дина во дворе зажимают несколько здоровяков, а тот просто физически не в состоянии справиться с ними — конечно, парень проворен и силен, но не настолько, чтобы одолеть нескольких громадных ниггеров, решивших порезвиться с новеньким, у которого чертовски симпатичное лицо и прекрасное тело. И Кастиэль ничем не смог бы помочь. Он бы даже не в силах был постоять за Дина, несмотря на всю свою подготовку. За этих самых ниггеров вступилась бы добрая половина всей толпы, наблюдавшей за дракой, и тогда крышка была бы обоим. Но Кастиэль вдруг подумал, что лучше бы он сам стал терпеть издевательства, нежели позволил кому-нибудь притронуться к ЕГО Дину. Новак зажмурился и помотал головой: нет, этого никогда не случится! Чего бы Касу это ни стоило, но Дина ни ФБР, ни полиция не получит до тех пор, пока сам Кастиэль будет жив-здоров. Это факт. Это — обещание. Зазвонил сотовый, покоящийся под мягкой, но сейчас — такой ледяной подушкой, и Кастиэль лениво потянул к нему руку. На дисплее высвечивалось «Мэг», и Новак даже подумал, стоит ли сейчас ему брать трубку. Действительно, есть ли в этом хоть какой-то смысл? Что он скажет своей подруге? «Извини, дорогая, просто я тут спасал серийного убийцу от смерти, но ты не смогла приехать достаточно быстро, как я тебя об этом просил, чертова сука, и пришлось вызывать «скорую»!»? Кастиэль поморщился от собственных мыслей — наплевать на «серийный убийца», черт возьми, наплевать и все! Ему нет никакого дела до того, кем Дин является! Все, проехали, уже надоело думать лишь об этом, в то время как эти мысли — и дерьма не стоят. Кас сжал губы в тонкую линию, а мобильный все еще верещал: «Мэг!». Новак подумал: «Не послать ли эту сучку куда подальше?», а в следующее мгновение испугался собственной мысли. Как он вообще смеет думать так про своего единственного друга? Все-таки Мастерс хочет помочь, она сорвалась из собственного дома поздним вечером, чтобы примчаться неизвестно куда по первому зову своего напарника, а Кастиэль даже не в состоянии поднять трубку, когда Мэган так настойчиво дозванивается и ждет ответа. (Ну и пес с ней! Эта тупая шлюха всегда сует нос не в свое дело! Какой ей толк с Хантера?) Кастиэль снова морщится — настолько он противен самому себе в данный момент, и все-таки нажимает на кнопку «принять вызов» в самый последний момент — когда Мэг уже собирается отключиться. Он нехотя подносит мобильник к уху, выслушивая на том конце разъяренные возгласы своей напарницы. – Какого черта, Новак?! Я спрашиваю тебя: какого черта происходит?! Что ты на этот раз учудил?! – Кас сдерживается от желания крикнуть ей: «Иди на хер!», потому что эта любопытная сучка не умолкает, а продолжает визжать, визжать на том конце провода так противно, что хочется заткнуть уши. Кастиэль слишком устал, чтобы сдерживаться от подобных мыслей, поэтому совестные возгласы вроде: «Как ты смеешь? Она всего лишь переживает за тебя!» идут к Дьяволу сразу же, как появляются в голове. – Мэг, все в порядке, – врет он, прожигая злым взглядом потолок. Когда он понял, что терпеть не может Мэган Мастерс? – Что ты хотела? Наверное, этот вопрос слегка неуместен в данный момент, после того, как Кастиэль пригласил Мастерс к фабрике как можно быстрее, (А ЭТА СУКА СОБРАЛА ВСЕ СВЕТОФОРЫ!) а сам вскоре уехал с незнакомым парнем на «скорой», так и не дав должного объяснения своей напарнице. Ладно, Кастиэль мог понять себя самого — сегодня вечером он явно был не в форме, и визгливые замечания Мэг сейчас были более чем не нужны ему. – Что я хотела?! Я?! Ты слышишь, что несешь, Новак?! Ты в своем уме?! Псих! – она рычит, как дикая кошка, а Кастиэль чувствует в себе инстинкты пса: когда так хочется разодрать кошку в клочья. – Где ты был? Что случилось? Почему ты уехал на «скорой»?? Новак сжимает губы в тонкую линию, чувствует подкатывающую к глотке ярость, которая обжигает, как изжога. В данную минуту он ненавидит Мэган Мастерс. Пошла к чертям эта совесть, которая твердит, что Кас должен быть благодарен напарнице. Эта совесть и дерьма не стоит. Точно также, как и напарница, которая постоянно сует нос не в свое дело. На самом деле, Кастиэль никогда не любил свою чертову «подругу». Новак поймал себя на мысли, что впервые за все свое знакомство с Мэган признал, как она ему противна. – Все в порядке, Мэг, – наигранно спокойно говорит Кастиэль, неосознанно сжимая в руке мобильник. – Просто нашел на фабрике человека, когда проверял ее на наличие вандалов. Не нашел их, зато нашел пострадавшего, – Новак профессионально врал, даже не запинаясь, оставаясь с каменным лицом, обращенным к потолку. – Я вызвал «скорую». Ничего страшного. – Не ври мне! – взвизгивает Мастерс. – Ты так орал, что, кажется, слышал соседний квартал! Ты не мог так беспокоиться, если бы речь шла о каком-то «случайном пострадавшем». Я слышала, как ты был чуть ли не на грани истерики! Немедленно говори, что ты там себе за друга-бомжа нашел. Вот видите?! Эта сучка опять суется, куда ее не просят! Да какое ей дело, кого там завел себе Кастиэль и кого он спас из-под обвалов старого, прогнившего пола? – Все хорошо, Мэг, – практически шипит он сквозь зубы. – Я же сказал: не о чем волноваться, – он закрыл глаза, чтобы не сорваться. – Давай потом поговорим? Я очень, очень устал, Мэг. – Но....! – ОЧЕНЬ! – орет в трубку Новак, а его глаза, кажется, если бы могли, стали бы красными от ярости. Кастиэль понимает, что выкрикнул слово очень грубо и громко, и тут же глубоко вздохнул. – Давай завтра, идет? Спокойной ночи, Мэг! – он успевает повесить трубку раньше, чем девушка может что-то вякнуть. Ну и правильно. Пусть молчит. Кас остужает свой пыл и думает, что Хантер делает его каким-то агрессивным. Или это только так кажется? И Новак просто устал? Черт знает. Кас еще поворочался и перевернулся на спину. Он выдохнул, расслабляясь, а потом вдруг поднялся и уставился в окно, около которого стояла его кровать. Он поглядел сквозь пургу, которая мела белым-белым снегом на фонари, одиноко стоящие вдоль дороги, сейчас пустой, на деревья, голые и тонкие, а потом заметил силуэт, стоявший по ту сторону улицы. Кас пригляделся, сощурив свои уставшие глаза, и заметил черную кожаную куртку, блестевшую на свету фонаря. Глаза непроизвольно расширились, когда Кас увидел знакомую фигуру, потрепанные, выцветшие джинсы и белый капюшон на голове. Новак смотрел на силуэт какое-то время, жалкие секунды, и вот готов был сорваться вниз, чтобы догнать его, но перед глазами, прямо по дороге, проехала машина, обыкновенная, непримечательная машина, сверкнула фарами, на доли секунды загородила собой одинокую фигуру, а когда уже прошмыгнула мимо — все пропало. Кастиэль уставился на пустую аллею около дома напротив, пригляделся, замечая лишь силуэты деревьев и фонарей, а затем спустился вниз и отпер дверь. Это безумие, но... Просто... Вдруг Хантер зайдет?

Ты можешь бежать, но тебе не вырваться, Снова и снова... Будет ли этому конец? Мы идем в никуда...

______ * - слова из песни Bring Me The Horizon - Shadow Moses