Stranglehold

Я навечно заключен здесь, Печаль все еще не покинула меня Меня снесет водным потоком и смоет все внутри, опустошив. Приди и подчини меня себе, Что ж, Добро пожаловать в игру! Течение ослабит меня и унесет прочь. Внезапно свет начинает меркнуть...*

Дин проснулся, когда на улице было темно, и дул ужасный ветер. Он открыл глаза, чтобы осмотреться, чуть повернул голову — лишь бы узнать, где он, все ли хорошо. Тело сковало такое отвратительное, режущее чувство боли, что парень поморщился. Он едва смог пошевелить онемевшими пальцами, лишь слегка подвинув их — сжать руку в кулак даже на немножко казалось непосильной задачей. Поначалу все казалось мрачным, в глазах было темно, поэтому Дину пришлось прищуриться. Затем потихоньку начало становиться светлее, и вскоре Винчестер увидел небольшую лампу на тумбочке возле кровати, бросающую тусклый желтый свет на помещение, в котором больной находился. На белые стены, светло-фиолетовые просвечивающие шторы, на большой горшок с ветвистым растением в углу комнаты, на чудаковатый стул, находящийся прямо около узкой, но удобной койки. Стоп. Что? Дин в панике резко поднял голову, но тут же зашипел — до того ему было больно. Видимо, за время, что он пролежал здесь, шея и неповрежденные ноги затекли, став почти что свинцовыми, а в глазах плясали черные точки. Винчестер попытался откинуть одеяло, потому что страх тугим комком подкатывал к горлу; хотелось пить, Дину далось с огромным трудом дотянуться до стакана, тот качнулся под ослабевшими, непослушными пальцами и почти что упал на пол. Спасительная вода, которая сейчас могла бы помочь от ужасного першения в горле, едва не разлилась по линолеуму, но, благодаря природной ловкости или скорее по желанию инстинктов, Дин быстро словил стаканчик. Поднести его к губам и отпить оказалось еще сложнее: руки не слушались, голову поднять не удавалось, поэтому из-за трясущихся ладоней половина воды пролилась на лицо. Дин про себя чертыхнулся и, слизав с губ последние капли, выкинул пустой стакан на пол. Он снова окинул взглядом, уже более сфокусированным, помещение, в котором находился, и тут же откуда-то появилась паника. Нет, только не это. Не может быть. Дин взглянул на белую дверь, затем кое-как получилось метнуть взгляд в окно, завешанное шторами, и только потом страх охватил все тело, заставляя похолодеть. Винчестер буквально кожей ощутил, как побледнел, а затем стал пытаться поднять одну из рук — ту, правую, что не была запечатана гипсом, — лишь бы откинуть тонкое одеяло и постараться свалить отсюда как можно скорее. Но стоило Дину зашевелить корпусом и постараться приподняться, как тело пронзила такая боль, словно в него вонзили сразу тысячу вилок и ножей. Сердце забилось чаще от осознания, что ничего сделать не удастся. Винчестер расширенными глазами таращился то на дверь, словно ждал, что она вот-вот откроется и войдет наряд полиции, или же на окна, как будто те могли ответить на все вопросы. Дин вдруг услышал слова Габриэля прямо у себя в голове, и по коже пробежался холодок, такой ужасный и пугающий, что на лбу выступили капли ледяного пота. (– Он нас сдаст! Мало того, что ты взял у него в рот, так еще и имя сказал! Свое имя! Ты хоть в курсе, что агенту ФБР ничего не стоит узнать о тебе все, имея лишь имя и внешность?) Боже, нет. Гейб оказался прав. Дин почувствовал, как затряслись ладони еще сильнее; будь у него возможность, то от комнатки не осталось бы и камня на камне, но тело слишком слабое, слишком хрупкое сейчас, чтобы что-либо предпринимать. Но лучше уж выпрыгнуть из большого зашторенного окна прямо на сырой из-за растаявшего снега асфальт и сломать себе шею, чем остаться здесь, дожидаясь, пока на этот самый придурковатый стул сядет какой-нибудь коп и потребует точную информацию про Дина. И тогда конец. Несколько пожизненных сроков, а затем — казнь в Юте. Винчестер сжал зубы от нахлынувшего отчаяния и боли. Кастиэль предал его. Он сдал Дина властям, он точно сдал его властям, и теперь парня ожидает суд сразу после того, как он отойдет от своего триумфального «падения с третьего этажа». У Новака были мотивы, были улики, которые могли бы натолкнуть полицию и ФБР на идею взять Дина с поличным и навсегда упечь его за решетку. В грязную, провонявшую мочой прежнего заключенного, одиночную камеру, где будет только кровать, плоская и жесткая, как кушетка у злого дяденьки-врача из далекого прошлого, где будет маленькая тумбочка, в которую Дин не сможет положить ничего, помимо одной-единственной книги из тюремной библиотеки, и отвратительная еда, больше походящая на помои. Винчестер закрыл глаза, зажмурил их, а затем почувствовал, как подрагивают губы. Он же поверил Касу. Показал ему импровизированную комнатку, продемонстрировал старый отцовский нож. Почти готов был познакомить с Гейбом, назвал свое настоящее имя! Дин поморщился, осознавая, каким идиотом он оказался. Все это — большая и грязная ложь, паутина, которую он сам сплел, в которую сам и попался. Винчестер не был уверен, кто здесь охотник, а кто жертва, кто Красавец, а кто Чудовище. Мысли в голове метались из угла в угол, как напуганная стайка тараканов, и невозможно было ухватить ни за одну из них. (Нам нельзя заводить друзей! Нельзя!) Теперь Дин в полной мере мог понять слова Габриэля, его опасения по этому поводу, которые оказались обоснованными и даже правдивыми. Кастиэль воспользовался своей милой неприступностью, которая была разрушена вдребезги с их первой встречи, своими синими, благородными, честными глазами, своей задумчивостью и глубоким голосом, чтобы подобраться к нему, Дину, как можно ближе. Все это было обманом — с самого первого дня, с самого начала, Винчестер тогда уже должен был послушаться Габриэля, что-то подозревающего, но ничего не происходило, Дин продолжал вести себя, как слепой котенок, идя лишь на тепло. Кас давал прекрасное тепло, он сам был теплом, и из-за этого Винчестер лишился рассудка. Он должен был догадаться, должен был как-то это предвидеть, все-таки он уже взрослый человек, ему двадцать три! А повел себя как глупый подросток. Гейб был прав. Габриэль должен был оставаться единственным другом в жизни Дина, единственным человеком, которому можно довериться. Кэрол был слишком близок Винчестеру, как настоящий брат, как кто-то, кто мог заполнить пространство внутри, заполнить пустоту в душе, какой-то вырванный кусок. Габриэль не посоветует плохого. Габриэль умный и хитрый. Он знает толк в вещах, он научил Дина правильно охотиться, рассказал, что нужно делать, если тебя поймали копы. Объяснил, как надо жить. Как только Винчестер мог засомневаться в выводах Гейба? Человека, который прошел с ним такой путь, человека, который так трепетно относился к Сэмми, шестнадцатилетнему парню, выбравшему Джессику Ли Мур, отдавшему предпочтение девушке? Сэм всегда был хорошим, добрым мальчуганом, которого Дин ужасно любил: чувствовал ответственность, воспитывал, заботился до тех пор, пока не появилась необходимость бежать. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы не попасться в цепкие лапы правоохранительных органов. Полиция давно ведет за Дином охоту — в частности, за его пользование поддельными или украденными паспортами, обналичиванию чужих кредиток и приписыванию себе двадцать один год, когда тому еще было семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Когда Винчестеру стукнуло двадцать лет, пошел третий десяток его жизни, появился парень из далекого прошлого — Габриэль Кэрол, сказавший, что есть возможность скрыться. Да, Дину не нравилось, что тридцатилетний мужчина смотрит на его брата как-то странно, да, Дину больше всего не хотелось оставлять шестнадцатилетнего Сэмми на их единственного ворчливого дядюшку, но так было нужно. Был выбор: свобода в бегах, оставление младшего братика на хорошего человека и обеспечивание ему спокойной жизни, или тюрьма, разочарование Сэма и вечное клеймо по жизни. Вариантов было мало, но лишь один из них — самый очевидный. Габриэль был прав. Этот парень, объявившийся в доме папы, когда Дину было одиннадцать, а потом навсегда, казалось, пропавший. Но Гейб был спасением. Протянутой рукой помощи, словно ангел, посланный на землю, чтобы помочь отчаявшемуся парню. Винчестер не просил Бога о помощи, Бога не существует — единственное убеждение, оставшееся и по сей день нетронутым. Из Северной Дакоты выбирались тяжело, но все же у них это получилось. Габриэль был рядом. Помог в трудную минуту, дал денег, а на вопросы: «Зачем ты все это делаешь?» загадочно улыбался и продолжал жевать свой леденец. Он никогда не отвечал на этот вопрос. А сейчас Дин так легко ослушался его, так легко поддался тому давно забытому водовороту чувств разных оттенков и размеров, узоров и отпечатков. Он постарался довериться человеку, а тот назвал Дина омерзительным монстром, безжалостным преступником, сказал, что его должность специального агента ФБР не позволяет ему иметь дело с такими, как Дин. Кас назвал его проституткой и велел никогда не попадаться на глаза — он сказал это, просто другими словами. Винчестеру было скверно. Отвратительно. Ужасно. Внутри все закипало и вновь становилось замерзшим. Как вулкан: Новак сумел разбудить его, но также легко и усыпил. Все эти чувства, или что там у Дина было, — чушь, ничего не стоящая. Она ни к чему, давно пора об этом забыть. Сейчас, когда нет возможности выбраться из этой клетки, в которой Дина держат, он как никогда мечтает увидеть Габриэля и сказать ему, что все хорошо, они продолжат начатое, придут к цели и, возможно, вернуться домой в Северную Дакоту: Дин — к брату Сэмми, который уже поступил в Стэнфордский колледж, спланировал, как сделает Джесс предложение и по-прежнему приезжал к дяде Бобби, а Габриэль — к своей неразделенной любви, навсегда запретной и недоступной, к парню, выбравшему молодую леди вместе беглого преступника. Есть в этом что-то драматичное, или Дин стал слишком сентиментален? Кастиэль, несомненно, слишком плохо на Винчестер повлиял: тот совсем расклеился, стал похож на какую-то жалкую сучку, оставшуюся ни с чем. Габриэль не приходил. Прошла одна десятка минут, вторая, но все по-прежнему было тихо — наверное, лишь за стеной, около белой двери, стояли два амбала-полицейских, охраняющих нового преступника. Кастиэль все рассказал им. Все рассказал про Хантера. ( Ты хоть знаешь, что с тобой будет в тюрьме? Знаешь?) О да, Дин знал. Дин прекрасно знал, что с ним будет в тюрьме. Один знакомый вор рассказывал. Паренька, кажется, звали то ли Кристофер, то ли Кристиан — Дин сейчас и не вспомнит точно, но фамилию он знал — Стэплтон; все звали его просто Крис. Крис рассказывал о своей отсидке, когда выбрался на свободу, отсидев за кражу в особо крупном размере — в то время, когда Габриэль и Дин только начинали свое путешествие по городам и штатам, преследуя одну цель, которая их сплотила, Крис промышлял крупными аферами, приносившими ему немало прибыли. В то время Кэрол и Винчестер проезжали мимо Пост-Фолса, Айдахо, и решили остановиться там на пару дней. Именно тогда к ним в баре подошел Крис и поздоровался, узнав старого знакомого — Гейба, с которым когда-то вместе грабил магазины. Речь в то время зашла о прошлом, Стэплтон рассказал о своей лаже и о том, как его упекли за решетку на восемь лет. И дальше начался ужасный рассказ. То, что говорил Крис, еще очень долго не укладывалось в голове Дина, потому как было настолько отвратительным и ужасным, что хотелось зажать уши и никогда больше об этом не вспоминать. В тюрьме действовали свои законы, в частности — отвратительные, и Крис выразительно намекнул, что Винчестер за решеткой сгниет, не продержавшись и пары месяцев. Стэплтон вспоминал, как в первые же пару дней его хорошенько отымели прямо в сортире: здоровый мужик, сидевший за разбойные нападения, так легко нагнул тощего Криса и трахнул так сильно, болезненно, что задница болела еще очень долго. Стэплтон говорил, что «что-то твердое и мокрое раздвинуло ягодицы и вошло на полную мощь с такой силищей, что мне показалось: вот-вот — и, черт подери, упаду на грязный пол, будь он неладен, и сдохну, потому что это мужик меня насквозь растрахает». А что было бы с ним, с Дином? Страшно представить, как бы его нагнули, как бы его растрахали, не жалея члена, и никто бы даже не вступился. Габриэля бы там не было, а изнасилование считается в тюрьме нормой. Крис говорил, что если чего-то хочешь — либо плати деньги, которых у тебя, скорее всего, не окажется, либо открывай ротик и принимай в себя, не пуская в ход зубы. Стэплтон припомнил: один парень, живущий в камере напротив, как-то раз чуть не откусил одному ниггеру все его хозяйство, так тот бедняге все зубы выбил к чертям, и ходил этот паренек потом, как старик — с одной только челюстью. Дин поморщился, вспоминая это — легкий намек Криса, что попадаться на глаза копам не стоит, что парни ведут серьезную игру, и лучше всего быть предельно осторожными. «Так, совет на будущее, приятель», – сказал Стэплтон, улыбаясь. Ему было двадцать семь, когда он вышел из тюрьмы, а Дину на момент беседы — всего двадцать один. Габриэль только хмыкнул и велел Крису проваливать — видимо, тот был очень сильно прав. «Смотри, паренек, с огнем играешь, – невзирая на протесты Кэрола, продолжал Крис. – Если в тюрягу упекут — для тебя все, финиш. Считай, уже не выйдешь оттуда более-менее живым, а психика к чертям собачьим уйдет: помяни мое слово». Дин до сих пор помнит, с каким отвращением и скрытым в глазах ужасом говорил Стэплтон о своем пребывании в тюрьме. И сейчас сердце Винчестера сжималось от настоящего животного страха, когда он думал: все пропало, теперь его ждет участь Криса, умершего год назад из-за передозировки наркотой, — Дин прекрасно сможет узнать, что означает выражение «растрахали до потери сознания». Крис знал это выражение, прекрасно знал, оно до последних минут его жизни стояло перед выцветшими зелеными глазами, а когда дух из Стэплтона вышел, Дин незаметно даже для себя порадовался за парня. Больше у того не будет бессонных ночей, омерзительных кошмаров, в которых страшно сильные руки настойчиво наклоняют, ставят раком, и огромный член какого-нибудь заключенного, поджидающего за углом в душе, войдет на всю длину, порвав все, что можно, а чувство, словно сейчас кончик члена покажется у тебя из живота — до того болезненные были ощущение — останется на всю жизнь. (Дин, сынок, ангелы присматривают за тобой) Голос матери раздался неожиданно и так резко, что Дин подпрыгнул на койке, тут же морщась от ужасной боли, раздирающей внутренности. Зеленые глаза, наполненные слезами отчаяния и сверкающие в скудном свете лампы, уставились на стул, на котором сидела женщина и слабо улыбалась. Винчестер таращится на нее, его губы неслышно шепчут: «Мама?», но вслух он этого не говорит. Иллюзия улыбается снова, поджав губы; Дин видит на ночнушке матушки, когда-то кристально белой, расплывающееся пятно крови, настолько сырое, что паркет пачкается от багровых разводов. Винчестер вспоминает, как выбежал из их с Сэмом комнаты, подошел неслышно к спальне родителей ночью, будучи одиннадцатилетним мальчиком, услышав какие-то всхлипы и крики, и увидел две фигуры: одна из них копалась в столе с зеркалом, где обычно хранились мамины серьги, колье, кольца и некоторые сбережения папы, а другая фигура старательно втыкает в шевелящееся тело мамочки что-то острое и длинное. Дин хотел закричать, всхлипнуть, ворваться в комнату, но не мог: он словно прирос к полу, а ручка сама по себе метнулась ко рту, зажимая его. Он глядел расширенными глазами на мужчин, видел, как мама перестала брыкаться и расслабилась, безвольно опустив руки; папа Джон лежал на полу, видимо, хотел как-то защититься, вскочить, когда в квартиру проникли чужаки, но его убили прежде, чем тот успел включить свет. Дин помнит эту ночь, как будто все произошло вчера; день был обычным, ничем не примечательным — Джон отвез сына в школу, пожелал хорошего дня и потрепал по светлым на тот момент волосам; Мэри хозяйничала по дому, а Сэмми читал книжки. Джон имел свою автомастерскую когда-то — впоследствии она досталась Руфусу Тернеру. Вечером семья как обычно поужинала, Дин рассказал, что возымел успех над тестом по математике, а Мэри улыбчиво хвалила его, ставила в пример Сэму, и без того умному мальчугану, который радовался за старшего. Затем, в десять вечера, семейство Винчестеров легло спать, а вот уже в двенадцать ночи Дин стоял у белой двери в спальню мертвых мамы и папы, зажимал рот рукой, опасаясь произнести хоть звук. В голове что-то крякнуло тогда, будто включился свет, и все, о чем Дин мог думать, так это о спасении братика. Он неслышно метнулся в комнату Сэмми, растормошил его, сонного и вялого, а затем, не дождавшись, пока семилетний брат сообразит, схватил старый семейный альбом, стоявший на полке, брата в охапку и метнулся к двери, обойдя спальню родителей особенно тихо. Он выбежал на аккуратненький газон благодаря черному выходу — небольшой дверце, смотрящей на задний двор. Дин спрятался в кустах, велел Сэмми сидеть тихо, не издавая и звука, а сам чего-то ждал. Помощи? Супермена, прилетевшего спасти мамочку и папочку, или их с братом? Бога, который бы сотворил чудо, сделав Мэри и Джона снова живыми? Именно в тот момент Дин разочаровался во Всевышнем: где тот был, когда родителей убивали? Ни в чем не повинных людей, живущих честной жизнью! Они всего лишь были случайным выбором двух грабителей. Когда один из них высунулся в окно, смотря, нет ли на дворе никого, в свете фонаря, смешанного с лунным, Дин увидел юное лицо одного из напавших: резкие черты лица, капюшон толстовки, натянутый на черноволосую голову, острый нос, орлиный взгляд. Мальчика трясло, он еще ниже опустил голову, боясь, что грабитель его заметит, и тогда ни Сэмми, ни он не выживет. Но тот отвернулся, что-то прожестикулировал брату — Дин до сих пор не смог бы догадаться что, если бы не знал из рапорта полиции, что один из грабителей был немым. Аластар Лукер, в ту ночь напавший на дом Винчестеров вместе со старшим братом — Азазелем Лукером — позже взял лишь несколько ценных безделушек мамы и десять тысяч баксов, припасенных отцом. Азазель, чтобы не оставить следов, поджег их дом, и тела мамочки и папочки обгорели дотла, остались лишь кости с остатками обуглившегося мяса. Когда огонь полыхал, а машина с номерами, запомнившимися Дину на всю его оставшуюся жизнь, скрылась за поворотом прямо перед приездом пожарных и «скорой», в глазах мальчика, красных и мокрых от слез, отражались язычки пламени. Сэмми испуганно прижимался к груди брата, рыдал очень-очень громко, а Дин продолжал смотреть на дом, не моргая, и обнимал голову брата руками, прижимая ее к себе; соседи, подбежавшие на шум, нечаянно толкали старшего Винчестера, но тот ничего не замечал. Ночь стала светла, как день, из-за пожара, поднявшегося почти до неба. До неба, на котором никакого Бога нет. – Милый, сынок, – говорит Мэри, Дин вжимается в больничную кровать, разглядывая испуганно матушку. – Ангелы присмотрят за тобой, – словно молитву повторяла женщина эти несколько слов, а затем потянулась к сыну тонкой рукой. – Ангелы присмотрят за тобой, – снова сказал Мэри, улыбаясь, как будто все хорошо, как будто на ее груди не растекается красная клякса крови. Винчестер жмурит глаза; такое уже случалось, надо просто вспомнить, где здесь реальность, а где — галлюцинация. Дин трясущимися пальцами тянется ко лбу, нащупывает рельефную рану и давит на нее, вызывая ужасающий приступ боли. «Она ненастоящая, ненастоящая, ненастоящая», – шепчет у себя в голове Винчестер, а когда распахивает глаза, видит пустоту. * * * Кастиэль просыпает ни свет ни заря, глядит на все еще темную улицу, на небо, начинающее светлеть, на часы, показывающие девять утра. Новаку все еще хочется спать, но он чувствует беспокойство глубоко в груди. Становится холодно, мурашки бегут по коже туда-сюда, и Кас кутается в негреющее тонкое одеяло, накрывается им с головой, ощущая, что нос заложило. «Не хватало только заболеть», – пронеслось в голове, но тут же забылось. В миг воспоминания о прошлом вечере накрыли его с головой, как лавина, и поэтому Новак подскочил. Может, вся эта информация не забывалась ни на одну минуту — просто Кастиэль придумал себе нечто подобное, лишь бы внушить уставшему самому себе, что он хоть чуть-чуть позволил мозгу отдохнуть. Он хотел думать, что эта была ложь лишь частично, но во сне его преследовала погоня, он слышал громкую, бьющую по перепонкам музыку, ту, которую слушал Хантер, и она оглушала. Кас поднялся с кровати в двенадцатом часу, позволив себе укутаться в одеяло и полежать так еще хоть чуть-чуть, прислушиваясь к возне в доме. Точнее, к полнейшей тишине — он лишь хотел, чтобы возня была. (просто... вдруг Хантер зайдет?) Кастиэль заварил себе кофе без пятнадцати двенадцать, а на улицу вышел в двадцать минут первого. Вчера врач сказал, что в это время Дин, скорее всего, уже сможет разговаривать, полностью отойдя ото сна, и это пугало Новака. Ему и хотелось видеть Дина, и одновременно желание убежать, пуститься наутек, чтобы никто никогда не догнал, практически ослепляло его. Без двадцати два Кастиэль стоял у белой двери в палату «45», не решаясь открыть ее. Он пару раз закусил губу, пару раз сжал и разжал кулаки, пару раз поправил воротничок рубашки, три раза подтянул и ослабил галстук. Со стороны это выглядело нелепо, но именно сейчас Новак ощущал себя виноватым, потерянным и отчаявшимся. Он сжал руку в кулак, почти готов был постучаться в двери, но сразу же отступал, испугавшись. Что, если Дин не захочет его видеть? Что, если пошлет, скажет никогда не приходить? Что, если возненавидит, обвинит во всем? Кастиэль сжал зубы. И открыл дверь. – Явился доблестный защитник нашей Родины, – встретили его хриплым, но язвительным голосом. * * * * – слова из песни Breaking Benjamin – Hopeless. От автора: Уважаемые читатели! У меня к Вам важное извещение. Дело в том, что автор решил поменять название фанфика. Отныне он не будет называться так, как он называется, и я даю ему другое имя. Описание будет прежнее, точно также, как и жанры, и имя автора. «След нашей тоски» уже кажется мне не отображающим суть фанфика названием. Поэтому не пугайтесь, если Вы увидите другое название. Разумеется, мне очень нужно услышать Ваше мнение по этому поводу, так что жду отзывы под этой главой. Над новым названием будет указана звездочка, а в примечаниях я упомяну, что поменяла его.