Stranglehold

Я навечно останусь здесь — беспомощный и брошенный на смерть, Закрой глаза свои; стремглав промчатся мимо сотни дней, Ведь так легко найти ложь, сложнее обнаружить истину. И я верю в тебя, я могу показать, что вижу тебя насквозь, Всю твою пустую ложь. Я не протяну долго в мире, где балом правят лгуны. Поэтому скажи прощай, ведь сегодня мы танцуем с Дьяволом, Не осмеливайся заглянуть в глаза его, Ведь сегодня у нас танец с Дьяволом.*

– Явился доблестный защитник нашей Родины. Как это было? Странно и неописуемо непривычно. Вот так вот заходить к нему в палату, серую и унылую, поглядеть на самую дальнюю койку, стоящую около кровати, в компании капельницы и одинокого стула, на котором никто не сидел — наверное, оттого он такой холодный. Новак сначала долго смотрел на Дина, как будто видел впервые, но в тоже время внутри все смешивалось. Взгляд выражал чуть-чуть боли, потому что Кас чувствовал и его боль, чуть-чуть вины, потому что она была, присутствовала сейчас в палате незримым свидетелем, как и неловкость, чуть-чуть трепета и волнения. Дин смотрел на него долго, с нечитаемым выражением лица, но в глубине души Кастиэль знал, что тот зол. Может, он даже в ярости, ненавидит Новака, не желает видеть. – Я... Я подумал, может, тебе стоит принести что-нибудь? – Кастиэль только сейчас вспомнил о пакете с фруктами, который держал в руках все это время. Это было так банально — принести апельсинов и яблок, пару веточек винограда, но Новак не знал, что Дин любил. Только сейчас осознание, что они практически ничего друг о друге не знают, стало почти болезненно. Единственное, что знал Кастиэль о Дине — так это его имя, любимая музыкальная группа и его... кхм... любовь к оральным ласкам. И сейчас, когда Кас стоял здесь, в палате, где воздух — противное смешение различной вони от лекарств, а Дин едва может шевелиться из-за ужасной боли, ему казалось, что подобных знаний слишком мало, даже чересчур. Столько всего хотелось спросить, хотелось накинуться на него, обнять, прижать к себе крепче возможного, может быть, даже поцеловать, если удастся, а еще — ударить, чтобы знал, как плохо бродить по третьим этажам прогнивших зданий, безо всякой возможной страховки, без присмотра, без кого-либо рядом, кто мог бы помочь! Винчестер был похож на маленького мальчика; подросток, решивший, что он уже взрослый для подобных проделок. Все это — чушь, такая же, как их нынешние отношения, как то — что бы это ни было, — имеющееся, существовавшее и взрывающееся между ними. Как невидимый фейерверк. Но как же была очаровательна эта чушь. – Хорошая мысль, – хмыкнул Дин язвительно. – Но как же Вы могли на меня тратиться? Я думал, что Ваша Королевская должность этого не позволяет! – Кастиэль, кажется, даже сжался, когда Винчестер на него гневно зыркнул. Новак почувствовал, что сутулится еще больше, и сейчас словно это он был подростком, возомнившим из себя взрослого человека. – Мистер Новак, бегите отсюда! Мало ли, все-таки дышим одним воздухом, кто знает, во что это выльется... Кастиэль поджал губы и посмотрел на него глазами побитого щенка. Все, что сейчас говорил Дин, было издевательством, что-то, что приносило Новаку настоящую боль, он буквально мог ощутить ее кожей: когда по спине пробежались мурашки, сердце замерло на пару секунд, а желудок подпрыгнул. Все это — пытка, ужасающая и страшная, наверное, Кас лучше предпочел бы дыбу и множество иголок, вонзившихся в его плоть, разрывающих кожу, раздирающих тело, мышцы, мясо, артерии и вены, чем все, что происходило сейчас. Это неправильно, потому что Дин чувствовал, как будто ниже Кастиэля — по его глазам видно: обиженным и зеленым. Но это была неправда; он гораздо, гораздо выше! Он живет так, как хочет, у него, возможно, даже есть цель, у него есть жизнь, он ею управляет. А Кастиэль — лишь подневольный. Солдат, сначала служащий на отца, затем — на правительство, и это казалось замкнутым кругом. Сейчас стыд, что был в Касе, буквально сжигал его изнутри, опалял собой. Словно лава, разлившаяся где-то там, глубоко. Как кипяток, можно было практически ощутить, как от него пузырится поверхность сердца, тонкая корочка души. Еще чуть-чуть — и у Кастиэля пошел бы из носа пар, а из глаз полились кровавые слезы. Дин издевается над ним, он не похож на человека, готового дать второй шанс. Но он имеет на это право. Именно поэтому Кас молчит, ни слова не говоря, поджимая губы, стискивая пальцами краешки рукавов плаща. У Дина есть на это право. В конце концов, он должен отплатить Новаку той же монетой. – Дин, пожалуйста, – сказал Кастиэль, не в силах выдержать его последующий раздраженный лепет. Это слишком тяжело, кажется, кровь в жилах сейчас начнет кипятиться или замерзнет навсегда, как лед. Слова Винчестера — это пощечины, сильные и довольно ощутимые, от которых горят щеки, от которых отлетаешь на несколько метров назад. Но... Дин имеет право. – Что «пожалуйста», Кас? Что? – Кастиэль осмелился взглянуть на него: сейчас голос Дина стал серьезным и усталым. Он знал, о чем Новак говорит, он все знал. Читал мысли, предугадывал действия, просто знал — все. И Кас был более чем не уверен, что в состоянии сказать это вслух. Он так устал. – Прости, я... Я виноват. Я знаю. Я не должен был так говорить, и... – Кастиэль почти что готов был начать оправдываться, сбивчиво говорить текст, заученный наизусть, записанный на корочку черепной коробки. Заученные, приносящие боль слова, которые отдавались в голове эхом, словно были сказаны через мощный микрофон. – Нет, заткнись, – вдруг перебил Дин, а здоровая рука сжала пальцами простынь. Ему было больно — во-первых, оттого, что все тело ныло, как сумасшедшее, отдаваясь в самых отдаленных местах ужасающими чувствами; рука стала неприятно тяжелой, давила на покрытую глубокими царапинами грудь, иногда тошнило, потому что врачи нашли сотрясение головного мозга, и к горлу подступала изжога, делая состоянии совершенно невыносимым. Вдобавок ко всему, еще и раскалывалась голова, словно уроненный на твердый асфальт арбуз, и Винчестер сам себе поражался: как он вообще ухитряется острить? А во-вторых... Во-вторых, Кастиэль был прав. Давно пора было это признать: от своей тени невозможно убежать; в каждом зеркале ты будешь видеть свое отражение, смотрящее на тебя с осуждением. Что Дин делает? Морально разлагается. И Кастиэль — лучик света, ангел, способный вытянуть его из этой рутины, но, кажется, теперь забрали и его. (этот дождь убьет нас всех, и мы с разбега влетим в стену, но никто не заметит, как я продолжу свое мученичество) – Ты был прав, – выдавливает Дин из себя, а внутри все переворачивается. Зачем? Единственный человек, присутствие которого было как глоток свежего воздуха после веков, проведенных на свалке, был Кастиэль, а сейчас Винчестер его отталкивал. Он хотел приказать ему уходить, возможно, соврать что-то по поводу своей обиды, сделать гордый вид и прогнать его. Но кого Дин обманывает? Он сам и попросит его вернуться. Обидные слова, режущие по мозгам, как хорошо заточенный клинок, — это все тупая показуха, которая и дерьма не стоит. – Я опасен для общества. Меня нужно упечь за решетку, где несколько ниггеров зажмут меня и трахнут во все дыры. Ты этого для меня хочешь, да? Хорошо, ты получишь это. Ты получишь это! Я не буду сопротивляться. Но знаешь что? Лучше смертная казнь. Серьезно. Сошли меня в Юту, и там я хотя бы... – Что ты несешь? – перебивает его Кастиэль, у которого волосы от этих слов дыбом встают. Нет, серьезно, что за бред, какая тюрьма? Чушь, которой даже Кас удивляется. И только спустя какие-то жалкие полминуты угнетенного молчания понимание пронзает, как ядовитая стрела. Дин думал, что Новак его сдаст. Отдаст под арест, вручит в руки копам, как милый подарочек, за которым те так давно гонялись. Который жаждали поймать, схватить, скрутить и кинуть в темницу, стереть все возможности, что есть на пути одного человека, одной жизни, все планы, которые возможно, стереть человека, как личность. Задавить, как беспомощного таракана, размазать внутренности по полу. Вот, что делают в тюрьмах. Смотрят на разлагающиеся ходячие трупы, выглядящие почти как живой человек. Этот дождь убьет нас всех. – Ты думаешь, я тебя сдал? Заложил копам? Ты всерьез? – Честно? Это был шок, перемешанный с ужасом. Заставить человека разочароваться в тебе — отвратительный проступок, который постепенно сожжет тебя, как кислота, растворит; память будет тебя мучить, каждый раз напоминая о том, что ты сделал, или же сделать не смог. В данном случае — выбор. На самом деле, бросьте, это же чушь: свобода выбора — это иллюзия, которая приведет тебя в подневольную. Кас так не хотел сделать Дину больно, не хотел огорчить. Куда ведет цепочка добрых намерений? Прямиком в Ад. – А разве нет? – спросил Дин, скептически приподняв брови. – И когда же за мной придут твои дружки в полицейской форме? – Я никому тебя не сдавал, – прозвучало, как будто Кастиэль оправдывался перед родителями за испорченную, разбитую вазу. – Серьезно? – даже не скрывая своего скептицизма и недоверия, сказал Дин, буквально закатив глаза. – Тогда зачем ты притащил меня сюда? – Потому что ты почти что не дышал, ты умер у меня на руках, а затем снова воскрес! – Кастиэль постарался сдержать свои нервы, которые шалили последние несколько недель, срыв был бы сейчас совсем не то, что он хотел показать Дину. Эмоции бурлили, как зелье какой-то ведьмы в ее огромном грязном котле, они грозились вот-вот выплеснуться. Новак выдохнул и сел на стул. – Дин, я бы никогда! – почти что зашептал Кастиэль. – Я бы... Я бы скорее сам сдался! – Хорошо, ладно, Кас взболтнул лишнего. Не стоило говорить этого вслух, наверное, лучше поначалу сказать хотя бы про себя, себя в этом убедить, хотя бы попробовать! – С чего бы это? – прищурился Винчестер, но уже не зло или издевательски — удивленно и пораженно, с нотками тоски. Ему больно, ему приятно, это сладко-горькое чувство, ему никогда такого не говорили. Сердце чуть сжимается, стучит где-то в желудке, даже кровь быстрее бежит. То стынет, то становится кипятком. – Послушай, я тебя не сдам, идет? Никогда, – уголки губ Каса дернулись. – Я хочу попросить прощения, я виноват, я осознаю. И извиняюсь, ладно? Я говорил глупости. И я... хочу вернуться. К тебе. Если можно, – Новак запнулся, чувствуя себя подростком. – Ты не монстр, Дин, и не безжалостный преступник. Я это понял. – Что ты понял, Кас? Что ты понял? Ведь мы это уже проходили. Ты все это уже говорил, а потом снова сбежал, а потом также извинялся, а потом все по кругу. Давай так: я по быстрому вылечиваюсь, также по быстрому сваливаю из штата, а ты помалкиваешь в тряпочку, идет? Потому что... Я не понимаю. Это какой-то замкнутый круг, пора уже понять, что ты выбираешь. Кастиэль понял, что не может что-либо сказать. Это была сущая правда: они приходили к одной и той же проблеме, всякий раз, стоило им помириться. Первый раз, тогда, на фабрике, еще после болтовни со старухой, заметившей Дина в парке, и тогда, около бюро расследований, огромного здания с красивым крыльцом, пушистыми елочками по краям, большущими окнами, затем после их странного времяпровождения в темном, почти что непроглядном мраке каморки-комнаты. Что бы они ни делали, как бы ни старались, все всегда приводило их к проигрышу, к поражению, они оба проигрывали. Но сейчас нужно было сделать правильный выбор, желательно, в пользу себя. В пользу себя — это уйти отсюда, никогда больше и носа не казать, не приходить на фабрику, не вспоминать о той жаркой, почти что дьявольской страсти, что охватила их обоих всего две недели назад. Кастиэль знал, к чему все это приведет; он желал Дину добра, желал, чтобы у него все было хорошо, хотел быть его покровителем в стране, где в каждый полицейский участок запрошены любые поиски Хантера. Кастиэль мог помочь ему. Хотел. Но куда ведет цепочка добрых намерений? Прямиком в Ад. Кастиэль встал со стула, пока Дин следил за ним взглядом. Винчестер наперед знал, что сейчас случится — Новак уйдет, не сказав ни слова, тихо прикрыв за собой больничную дверь, и оставит наедине со своими страхами, наедине с мыслями, съедающими изнутри. Словно кипяток, опаливший внутренности; глаза защипало, вот-вот, и мозг начнет пузыриться. Но Кас подходит к его кровати, смотрит какое-то время, и даже нельзя разобрать, что мелькает в этом взгляде: тоска, или боль, или трепет, или нежность, или все вместе? Касание изодранных губ — неожиданность, которую Дин глубоко в душе предвидел. Каждый из них предвидел. Кастиэль жмурит глаза до боли, до причудливых кружочков, скачущих на корке закрытых век. Ему и больно и приятно. Сладко-горький привкус на губах, которых хочется чувствовать вечно. Ощущение, что ты свободен, но одновременно, будто ты угодил в умело расставленный капкан. Что выбирать? Свобода выбора — это лишь иллюзия, которая в конечном итоге приведет в Ад. Это как цепочка добрых намерений. Кастиэль буквально ощущает, как сжимают запястья веревочки, за которые все время кто-то дергает — там, наверху, на одном из грозных облачков сидит какой-то кукловод, продумывающий каждое свое действие. Твое действие. Но в другую минуту Новак ощущает себя орлом, парившим высоко в горах, где-то над уровнем неба. – Я выбираю тебя, – твердо говорит Кас, но так тихо, что почти не слышно. Прямо в губы, опаляя их дыханием, заставляя дышать через приоткрытый рот. Глаза в глаза, губы в полудюйме друг от друга. Хищник, решивший поиграть со своей жертвой; разрушенная похоть или похотливое разрушение? Кастиэль уже готов на все это закрыть глаза. Он выбирает его, выбирает ложь вместо правды, предательство вместо послушания и угрозу вечной тюрьмы вместо свободы. Наверное, Кастиэль — сущий кретин, раз снова целует его и выбирает Ад. * * * * - Breaking Benjamin - Dance with the Devil.