Stranglehold

Если ты чувствуешь себя опустошенным, Словно тебя использовали и обманули, Если ты ощущаешь в себе ярость, Таким растоптанным и раздавленным, Ты не единственный, Кто отказывается сдаваться, Ты не единственный, Так что поднимайся!*

Это сладко-необычно, приятно и в тоже время странно — когда тебя вот так вот держат за руку, легко-легко сжимают, почти что не касаясь, но в тоже время так ощутимо. Дина никогда не держали за руку, сидя у больничной кровати на хлипком стуле, купленном за полцены в каком-нибудь дешевом магазине. Когда была жива мамочка, Дин ни разу не попадал в клинику, ни разу не ломал руку, не падал с метровой высоты и не ушибал коленки. Да, Винчестер был активным ребенком, у него даже была игрушечная дорожка для машинки, которая все время ломалась, ее детали валялись по всей комнате, а маленький Сэмми, ползая по полу, хватал их и пихал в рот; у Дина был огромный паровозик, почти что как настоящий, с большой трубой и колесами с блюдце, и, будучи маленьким мальчиком, Дин представлял, как будто из массивной разноцветной трубы валит дым. Еще у Дина был красивый футбольный мяч, купленный за три доллара на ярмарке еще в родном Канзасе, которым мальчик очень гордился. Но, несмотря на все это, на любовь к футболу, в который Дин играл на заднем дворе их старого дома вместе с папой, Винчестер ни разу не ломал конечности, не спотыкался, не разбивал нос, а, соответственно, ни разу не попадал в больницу. Возможно, это было хорошо: мама всегда расстраивалась, когда Дин ушибал коленку, содрав кожу об асфальт, на который эпично падал во время игры с мячом. Мэри в такие моменты брала колбочку с перекисью водорода и, смочив ею кусочек ваты, прижимала к ссадине. Дин, разумеется, держался изо всех сил, чтобы не заплакать, потому что папа Джон говорил: мужчины не плачут. Насколько он был прав, Дин не знал, но знал одно: папочка никогда не сказал бы ему ложь, поэтому беспрекословно верил. Верил, что если долго не ложиться спать, то из чулана выйдет злой Бугимен и съест хорошие сны, или, если очень много купаться в реке, тебя утащит злой Дух Вод. Это были сказки, которые Джон рассказывал и Сэму, и Дину, но именно старший до двенадцати лет верил в это — даже если скрывал. Может, и сейчас верит. Кастиэль держал за руку мягко и непринужденно, то сильнее сжимая, то практически отпуская. Один раз у Дина случилось что-то наподобие приступа; сознание вдруг помутилось, а перед глазами все поплыло: казалось, он нырнул и открыл глаза под водой; боль пронзила голову с такой силой, будто желала ее разорвать. Врачи сказали, что в этом нет ничего страшного, что каждый переживает такие травмы по-разному, но Кастиэль все еще боялся, глядя на расслабленное, усталое, но все еще красивое лицо Дина, по щеке которого стекала капля пота, вперемешку с кровью из открывшейся раны чуть выше правой брови. Порез был не таким глубоким, чтобы его зашивать, но этого было достаточно, чтобы тот время от времени кровоточил и оставил после себя шрам. Новак старался внушить себе, что все в порядке, как говорили врачи, опасений за жизнь Джека Твиста нет, но где-то там, глубоко внутри, что-то дрожало, что-то, похожее на чувства матери, только разве что с другим корнем. Кастиэль не верил в предчувствия или приметы, но когда там, внутри, все буквально кричало: «Уйдешь — все потеряешь», становилось и, правда, страшно. Кас старался не уходить, даже когда Винчестер его буквально выгонял, ссылаясь на то, что агенту тоже нужно отдыхать, но ничего не срабатывало. Кастиэль словно прирос к этому стулу, не смея слезать с него. Он должен был сидеть там, рядом с Дином, должен был сжимать его руку в своей и спрашивать, как тот себя чувствует. Потому что... Потому что так было правильно. Это было то, ради чего стоило жертвовать: своим сном, своим самочувствием или же своей работой. Кастиэль медленно, но верно, сидя на стуле около кровати, пока Дин спал беспокойным сном, осознавал это, когда вглядывался в его молодое лицо. «В раба мужчину превращает красота», — впервые в жизни Кастиэль понял, что это за фраза, понял это на себе, ощутил всю ее тяжесть и что-то еще, граничащее с фанатизмом. Он был фанатиком, который молился на своего кумира — так могло показаться любому, кто увидел бы эти странные отношения (впервые в своих мыслях Кас так твердо произнес «отношения», характеризуя нечто между ним и Дином), но на самом деле он просто боялся: боялся потерять, боялся быть потерянным, как плюшевый мишка, которого забыли на скамье под дождем, оторвали лапку и бросили неизвестно где. Страх, граничащий с фобией — быть брошенным в очередной раз, после всего того, что произошло, что произойдет, остаться одному, где-то там, сломанным и подавленным, в грязи и сырым от нахлынувшего дождя. Дин мог уехать, скрыться в неизвестном направлении, как ветер, и потом его уже не найти, не сделать ничего, не вернуть ничего, не увидеть его, не услышать, не почувствовать. Все это — личный кошмар Каса, его собственный страшный сон, фильм ужасов, преследующий с самого детства: быть оставленным, никому не нужным. Сначала отец, потом брат, затем Мэг, а дальше что — Дин? Допустить такое — сродни дать Апокалипсису случиться, в то время как ты когда-то мог его предотвратить. – Проваливай уже домой, – поморщился Дин, разглядывая Кастиэля, который в раздумьях сидел у его кровати. Казалось, что тон Винчестера прозвучал грозно и грубо, но на самом деле тот просто хотел, чтобы так было, и явно переиграл. Все это — оборонительная позиция, старающаяся доказать хотя бы самому себе, что еще в состоянии справиться со всем и без Каса. Новак не был уверен, что это правда, потому как прошло еще только четыре дня — даже доктора не была уверены, можно ли Дину покидать больницу, а Кастиэль тем более был против этого. Куда Дин пошел бы? Назад на фабрику, на которой чуть было не угробился? Раньше Новак думал, что этот паренек — сама аккуратность и хитрость, а сейчас он уже был в этом не уверен. Странно сидеть сейчас здесь и наблюдать за Хантером, окутанным бинтами и одеялом, с тоненькой трубочкой, тянущейся от его относительно здоровой руки к капельнице. Все равно что смотреть на хищного льва, сейчас раненного и беспомощного, со сложенными лапками и положенной на них головой. Грустный взгляд, боль во всем теле — разве таким должен был выглядеть Хантер? Кастиэль провел рукой по пальцам здоровой руки Дина, невесомо, чтобы не причинить боль, поглаживая не так давно расплывшийся зияющий синяк. – Ты мне уже надоел тут маячить, – подытожил Дин, закрепляя свои слова слишком уж наигранно недовольным взглядом. Кастиэль понял, что это была ложь, с первых секунд, как Винчестер сказал ему это — в конце концов, Дину нравилось, когда кто-то вот так вот сидит рядом, почти что незаметно сжимая руку в жесте поддержки, ну, это же видно по его блестящим глазам! Кас знает, как Дину это нужно, как ему не хватало этого всю жизнь. Тепло, исходящее от кого-то другого, сидящего рядом, просто находящегося рядом, даже когда на самом деле далеко. Его усталые, красивые глаза смотрят из-под длиннющих полуопущенных ресниц, а брови сосредоточенно нахмурены; пластырь на лбу мешается, сковывает-стягивает кожу, но это лучше, чем кровь, стекающая к глазам. Кастиэль слабо улыбается. – В самом деле? – поднимает брови он, чувствуя себя героем дешевого спектакля — но им обоим нравится. Дин хмыкает и одергивает руку, желая сделать это резко и показушно, но получается слабо, едва ли перетаскивая свою ладонь подальше от ладони Кастиэля. Он чувствует вину, потому что Кас не высыпался уже так давно, наверное, все эти две недели, все то время, что они строили из себя обиженных детишек, не поделивших игрушку — в который раз, и почему именно сейчас все произошедшее кажется смешной чушью? Хочется верить, что Кас сам это выбрал, хочется винить его, но все, что Дин делает — это не сдерживает улыбки, глядя, как Кас строит из себя обиженного и поднимается со стула. Ему, наверное, действительно нужно отдохнуть; страх за то, что без его присутствия с Дином что-нибудь случится, не покидал все то время, что агент пробыл в палате, но мысли о нормальной еде и сне были приторно-сладкими, как мед. – Как скажешь, – все же соглашается Новак, поджав губы и натягивая свое черное пальто, наматывая вокруг оголенной затекшей шеи белый шарф. Он поколебался, прежде чем подойти к койке и наклониться над ней, придерживая шарф на шее, но тот все равно умудрился свеситься, щекоча ключицы Дина. – Я... Вернусь попозже? – спросил он тихо, все еще опасаясь услышать «нет». Винчестер так непредсказуем, что это может граничить лишь с умопомешательством. Сейчас он улыбается ему, а через секунду попросит уйти и никогда не возвращаться. Но Дин поднимает здоровую руку, пусть и дается ему это с трудом, хватается за шею Кастиэля и тянет вниз, к своим губам. Новак слишком уж облегченно выдыхает, плечи расслабляются (только сейчас он мог заметить, как сильно они были напряжены), и прижимается к губам Дина — все еще аккуратно, слишком боясь потревожить затянувшиеся пленкой новой кожи раны. Но Винчестера они не беспокоят, он сильнее сжимает пальцами шею агента и оттягивает его нижнюю губу, нежно посасывая, не боясь повредить собственные ссадины в уголках рта, ему, честно говоря, почти что все равно. Тепло от осознания, что о тебе кто-то беспокоится, разливается по телу, как капля красной краски, упавшая в кристально-чистую воду. Кастиэль, не зная точно, сможет ли отстраниться — так давно он не испытывал столь сильных чувств, так сильно он скучал — поднял руку и дотронулся сначала до перебинтованной шеи Дина, затем до его щеки, чувствуя под подушечками пальцев свежую щетину. Чмокающий звук разносится по всему помещению, оглушая их, когда Дин меняет угол поцелуя, задевая кончиком собственного носа нос Каса. – А теперь проваливай, – хрипло говорит Винчестер, отстранившись от Кастиэля. – И чтобы ближайшие двадцать четыре часа я тебя вообще около больницы не видел, уяснил? – Конечно, – не менее тихо отвечает Новак, не удержавшись, еще раз целует Дина в губы, увлажнив их, и отходит к двери. – Не забудь принести мне чего-нибудь поесть, а то тут одно дерьмо! – напоследок кидает Винчестер, и Кастиэль, кивнув, уходит. В коридоре он пихает руки в карманы, а затем медленно выходит из больницы, по пути сообщив уже знакомой медсестре Рейчел, чтобы в случае чего сразу же звонила ему. Та улыбнулась, уже не наматывая на длинный пальчик локон своих светлых волос, как делала это в первые два дня их встреч. Кастиэль тут же вспомнил, как она зашла в аккурат в тот момент, когда Дину вдруг жизненно необходимо было углубить их первый за две недели поцелуй, шипя из-за еще не заживших ран на губах, и Новак заулыбался, как ребенок. Впереди его ждал вечер абсолютного отдыха наедине со своими мыслями о Дине и о дальнейших действиях — что могло быть лучше-хуже? * * * В доме тихо и холодно; поселившись в клинике, Кастиэль не был в своем родном жилище больше четырех дней, поэтому, зайдя в кромешную темноту, непроизвольно выдохнул. Он прошел вглубь дома, не потрудившись включить свет, и кинул связку ключей на широкий стол в кухне, та звякнула, нарушая мертвую тишину, а затем также быстро стихла. Новак прошел к плите, включив газ и поставив на него чайник, который тут же зашуршал. Усталость вдруг накатила с двойной мощью, включать свет не было ни сил, ни желания, поэтому Кастиэль просто плюхнулся на мягкий стул, подпер голову рукой, согнутой в локте, и прикрыл глаза. Все это было для него так тяжело — смерть отца, внезапный визит Дина в больницу, его же не менее внезапный приступ пару дней назад, ссора с Мэган, — что, казалось, выдержать уже просто нереально, что это предел, финиш, остается только брать лезвие бритвы, завалявшееся на дней аптечки незнамо зачем, и перерезать себе вены в собственной ванной, доверху наполненной водой. Но каждый раз после этого «предела» случается еще один, более ужасный и болезненный, такой, что колени подкашиваются, и ты всерьез задумываешься, не пора ли уже сделать то, что так давно планировал — просто распрощаться с жизнью и никогда больше не испытывать ничего подобного. И все время что-то мешает — собственная совесть или память об отце, обещание брату пережить его, в конце концов, Дин, которого Новак оставить просто не в состоянии. Нет, серьезно, как он может бросить этого глупца, сногсшибательно красивого и такого проворного? Все это казалось правильным — вот так вот ходить к нему в больницу, держать за руку, приносить всякую дрянь из кафе фаст-фуда напротив бюро, целовать его — нежно и осторожно, потому что если дать волю страсти, изголодавшейся по волшебному телу Дина, могут открыться раны. На подушечках пальцев все еще остался след от его кожи — едва ощутимое покалывание, но такое теплое и приятное, из-за которого руки сводило нежными судорогами. Где-то что-то резко упало, раздался звук разбитого стекла или, по крайней мере, упавшего, который разорвал всю эту тишину своими когтищами и острыми зубами. Кастиэль дернулся, как пес, увидевший белку, за которой непременно нужно погнаться, и уставился в дверной проем, едва различимый привыкшими к темноте глазами. На верхнем этаже раздались шаги, медленные, даже мучительно-медленные, и Новак стал вглядываться во мрак квартиры, будто хотел кого-то там разглядеть. По лестнице стал кто-то спускаться, аккуратно передвигая ногами, как будто крался, и Кас машинально схватился за первый попавшийся предмет, который можно было применить в целях самообороны — кружку, протестующе зашебуршавшую сахарным песком. По спине вмиг пробежали мурашки, вдруг стало прохладнее — скорее всего, от страха, или Новак это себе просто-напросто придумал, но зубы плотно сжались в один непробиваемый ровный белый забор. Кастиэль с детства знал, что рассказы про призраков — сказки для детей, и на самом деле все те фантомы, размытые силуэты, появляющиеся перед глазами людей — всего лишь плод их воображения, материализующаяся сила мысли, подталкивающая людей к краю их собственного страха. Отец говорил, что в чулане живет злой Бугимен, и если не ложиться спать вовремя, он придет и сожрет своей пастью все хорошие сны. Кас в это не верил. Шаги послышались почти что около кухни, и Кастиэль успел вскочить, подбежать к стойке около плиты и выхватить из небольшого выдвижного ящичка острый нож, наточенный всего неделю назад, но так и не примененный. Кас прищурился в темноте, а затем, присев, сгруппировался и прижался к дверному косяку, ожидая таинственного гостя, чтобы нанести первый удар. Он, конечно, прекрасно знал, что такая глупость, как этот небольшой ножичек, ему не поможет против зашедшего на огонек маньяка, но надежда все еще оставалась. Кто бы это ни был, он был осторожным и чертовски тихим — Новак почти что не слышал шагов, лишь время от времени легкий скрип половиц. Внутри все замерло, Кас напрягся и сосредоточил все свои чувства, щурясь в темноту. Хантер здесь. Он пришел за ним. Сейчас появится знакомая фигура в дверном проеме и капюшон, выделяющийся белым пятном во мраке квартиры. Незнакомец встал в метре от него, Новак занес нож, чтобы попробовать скрутить гостя, но в этот миг раздался щелчок, и кухню наполнил яркий свет от лампочки. Мэган отпрыгнула от него, как только увидела — Кас, ослепленный ярким лучом, согнулся пополам, потирая отвыкшие от света глаза. – Мэг? Какого черта ты тут забыла? – Новак еще поматерился себе под нос (впервые в жизни!), а затем недовольно и даже как-то разочарованно кинул нож на поверхность стола. Мастерс хмыкнула, садясь на стул, тоже жмурясь на свету. – Вот как ты встречаешь старых друзей? – съехидничала она. – А кто, по-твоему, приготовил этот шведский стол, ммм? Твой принц на карете скорой помощи? – Кастиэль поморщился от того, с каким презрением Мэг отозвалась о Дине, и снова инстинкт пса, который жаждет разорвать мяукающую кошку на клочки, проснулся глубоко внутри. Новак поджал губы, только что замечая на плите пару сковородок. – Не стоило, – холодно бросил Кас, снова сжимая в руках кружку. Воцарилось молчание, и Мэг сжала накрашенные губы в тонкую линию. – Кастиэль, я знаю, мы в прошлый раз, кажется, поссорились с тобой, но я не хотела этого, – сказал она, не смотря на Новака. Кастиэль знал — Мэг ненавидела извиняться. Она никогда не сказала бы вслух, что неправа, это было для нее все равно, что признать собственное поражение, но какой нормальный человек будет этому рад? Кас хмыкнул и кивнул. – Я не понимаю, честно говоря, в чем я виновата перед тобой, – начала она, выделяя каждое слово и глядя исподлобья на друга. Кастиэль почти что закатил глаза и хмыкнул. (виновата в том, что вечно суешься в мои дела, стерва!) – Я же волнуюсь за тебя, – добавила Мастерс, словно услышав мысли друга, и, дотянувшись до Каса через стол, сжала руку своего напарника. – Не стоит, – повторил твердо, даже хладнокровно, Новак и убрал ладонь подальше в карман брюк. Воцарилось неловкое молчание. Мастерс посмотрела на Кастиэля со всей той болью, которую только можно испытывать от ссоры с лучшим другом, а затем по инерции обняла себя руками, как будто готовилась к атаке, в то время как Кас сложил руки на груди, приняв оборонительную позицию. Все стихло, и на одно-единственное мгновение Кастиэль ощутил это — чувство вины, разливающееся внутри и разъедающее внутренности, как кислота. Мэг ведь была его другом, единственным человеком, который поддержал его, когда умер Бальтазар, когда умер отец. А сейчас Кастиэль чувствовал к ней лишь раздражение, смешанное с официальной благодарностью — слишком наигранной, чтобы быть искренней. Мэган поднялась на ноги и, отойдя к окну, посмотрела на Новака через отражение. – Я волнуюсь за тебя. Ты же знаешь, как дорог мне, – начала Мастерс, понизив голос и сделав его почти что официальным. Так обычно говорят, когда хотят сказать что-то неприятное, вроде: «Не поймите меня неправильно», которое холодно бросают, когда желают озвучить вам в лицо какую-нибудь пакость. Кастиэль прищурился, посмотрев на ее обреченное выражение лица, на закушенную в жесте боли губу. – Что ты сделала? – тихо спросил Кастиэль, почти что шепотом, стараясь держать себя в руках, но паника в голосе выдавала его с головой. Если это как-то касается Дина, он... он просто убьет ее! – Что ты сделала, Мэган Мастерс?! – крик подействовал на нее, как на птичку грозное шипение — девушка содрогнулась всем телом и опустила голову. – Я пробила по базам твоего Джека Твиста! – выкрикнула она почти что гневно, почти что оправдываясь. – Мальчишку семнадцати-двадцати четырех лет! – Мэг поджала губы. – И знаешь, что? – Кастиэль в этот момент удивленно пялился на нее, расширив глаза. Мэг прищурилась и повернулась к нему лицом. – Такого человека не существует в природе. Разве что мужчина пятидесяти лет из Небраски и мальчишка семи из Южной Дакоты, но, думаю, они нам не подходят, верно? – Мэг выжидающе уставилась на Новака, сдерживая рвущуюся боль и обиду наружу, сдерживая истерику, а тот продолжал молчать, разглядывая ее раскрасневшееся лицо. – А теперь ответь мне, только честно: ты что, спелся с преступником?! Потому что только недалекий мальчишка-преступник мог взять имя из гей-фильма про ковбоев, я тебя умоляю! – Мэг ударила раскрытой ладошкой по столу, отчего та стала красной. Кастиэль зло сжал губы. Ледяная волна ярости вдруг накатила, подобно ужасной лавине. – Не суйся, куда тебя не просят, – прорычал он, вмиг преодолев расстояние между ними и нависая над напарницей. – Кто такой этот ублюдок? – зашипела ему в лицо Мэг, и Кастиэль, не способный контролировать свои действия из-за пелены гнева, застилающей глаза, впился длинными пальцами в мягкую кожу на шее подруги, оставляя там синие следы. Он прижал девушку к стене, довольно ощутимо приложив ее головой о твердую поверхность, и та болезненно поморщилась. – Не суйся, куда не просят, – еще более зло, тихим голосом, словно тигр, повторил Кастиэль прямо в ее ухо. – Это не твое собачье дело. – Не мое? Ты с ума сошел? А если Хэтфилд узнает? Тебя же посадят! За сокрытие преступника и соучастие! – пропищала Мастерс, все еще жмурясь от боли, и Кастиэль резко навалился на нее, не ударил, но она сама ударилась. Она не могла применить свою силу — только не против Каса. Он просто не в себе. Он поправится. – Я сказал, не твое дело! – гаркнул прямо в лицо Кастиэль, его глаза на мгновения стали почти что черными. – Кому проболтаешься — и я убью тебя! – прежде, чем подумать о своих словах, прошипел Кастиэль и сильнее сдавил шейку девушки, душа ее. Только спустя какое-то время он понял, что делает, когда почувствовал, как ноготки напарницы царапают его руку, и резко отпрянул, уставившись на закашлявшуюся экс-подругу. Та скрючилась в две погибели и держалась за поврежденное горло, ее каштановые волосы закрывали скорчившуюся гримасу боли, и Новак хотел подлететь к ней, чтобы помочь, как только пелена злости спала с глаз, но Мастерс остановила его, подняв руку. – Ты рехнулся! – проорала она, придерживаясь за стену. – Этот урод тебя с ума свел! Кто он, наркодиллер?! Он дал тебе наркотиков?! Скажи, Кастиэль! Я помогу тебе! Мы вместе засадим его за решетку! – Я люблю его, дура! – не подумав, брякнул Кастиэль, слишком сильно всплеснув руками, и чашка с так и не налитым туда чаем упала на пол, разбиваясь о паркет на несколько больших кусков. Мэг, услышав это, вдруг остановилась, расширенными глазами разглядывая лицо напарника. Новак, стиснув зубы и сжав руки в кулаки, смотрел на нее исподлобья, сверкая синими, потемневшими глазами. – Ты сошел с ума... Ты не мог... Ты не мог... – зашептала Мастерс себе под нос, огромными от ужаса глазами рассматривая лицо напарника. – Не переживай, Кастиэль... Уж я-то докопаюсь до этого, будь уверен! Уж я-то это сделаю... Сделаю, понял! Ни тебе, ни твоему уголовнику не поздоровится! – с ненавистью, почти что плюясь ядом, кричала Мэг и буквально пролетела к выходу. – Проваливай отсюда! – рявкнул ей вслед Кастиэль. – Больной... – прошептала Мастерс, едва сдерживая слезы, которые уже застряли в длинных накрашенных ресницах — совсем не таких прекрасных, как у Дина. Совсем не таких. – Ты сошел с ума! – добавила она и, схватив свою кожаную куртку, рванула из дома прежде, чем Кастиэль смог остановить ее. Он и не хотел. Послышался шум мотора, гул шин по мокрому асфальту, а затем, сверкнув фарами по окну Новака, Мастерс скрылась за поворотом. * * * После разговора с Мэг — или что-либо, что там у них было — Кастиэль сразу постарался расслабиться, чтобы получить заслуженный отдых. Нормальный, когда не нужно дергаться, как душевнобольному, от страха, что человек, который тебе по-настоящему нужен, висит где-то там, на смертном одре, всего лишь в шаге от того, чтобы прыгнуть в бездну. Сейчас все относительно поменялось, потому что Дин более или менее пришел в себя, по крайней мере, угроз его жизни врачи не обнаруживали, и Кастиэль жутко хотел им верить. Он по-прежнему боялся, что сейчас раздастся телефонный звонок, как тогда, в начале октября, и ледяной голос врача сообщит, что еще один дорогой Касу человек — единственный, оставшийся здесь, на земле, — умер, не дождавшись помощи докторов. Это был собственный кошмар Новака, который тот видел каждую ночь, подобно плохому фильму, поставленному в голове на прокрутку. Пленка словно заела, и теперь Кас не был уверен, что сможет ее промотать хоть когда-нибудь. Мэг Мастерс была неглупой девушкой, но добраться до правды Хантера и уж тем более приписать сюда Дина она все равно не смогла бы — ей никогда не хватало усидчивости и внимания к деталям. Например, к тому, что на пленке, принесенной вчера с нового магазина, около ворот, как раз перед тем, как совершить убийство, Хантер привычно покуривал сигарету около главных ворот, неподалеку от света фонаря, а затем убирал окурок в целлофановый пакетик и прятал в карман. Кастиэль Новак заметил бы это и обязательно взял во внимание, а Мэг Мастерс прошла бы мимо, продолжая искать глазами преступника в толпе людей, туда-сюда бродящих по аллее, в то время как настоящий убийца был прямо перед ее носом, в 21:56 докуривал третью по счету сигарету, а затем, снова положив оставшийся фильтр в карман, уходил в парк вслед за молоденькой девицей, цокающей своими длиннющими каблуками по асфальту, на котором вновь таял снег. Именно поэтому Кастиэль понял, что опасаться слов Мэг ему не стоит: они, конечно, поругались, причем очень и очень сильно; в конце концов, Кас ее чуть не задушил, вцепившись в ее горло так, словно она вселенское зло, но это не меняло ничего, кроме огромной трещины на их шестилетней дружбе. Кастиэль был и остается единственным человеком среди властителей закона, который знает тайну о Хантере, знает этого человека лично, чувствовал губы этого человека на всем своем теле, знал его настоящее имя и спас от смерти. Волновался за этого человека так, что руки тряслись, их колотило, словно после столетий, проведенных в самой ледяной точке планеты. Человек, который был ему нужен. Даже больше воздуха, больше воды или пищи. Лишь один-единственный взгляд его зеленых глаз — и Кастиэль готов умереть от того, насколько же он прекрасен. Новак вошел в душ полностью одетым, даже не закрывая двери на щеколду. Он знал, что никто не зайдет сюда, потому что в доме попросту никого не было, но в глубине души Кастиэль просто ждал. Как наивный, ослепший от собственной веры католик, желающий узреть лик своего Бога. Кас до последнего будет колебаться, уверять себя, что никого здесь нет, но, как только в образе всплывет тот самый вид одиноко стоящей фигуры, он оставляет защелку в покое и стягивает с себя рубашку. Сделать это сейчас, глядя в щелку между дверью и косяком, невероятно сложно. Ему хочется увидеть здесь Дина, который пройдет мимо белой двери, услышит звук включенного крана и бесцеремонно ворвется в ванное помещение, прижимая Кастиэля к собственной обнаженной груди с затянувшейся на ранах кожей. Без уродливых шрамов или же с ними — это уже не имело значения. Кастиэль стянул с себя брюки и кинул их на пол, не в силах даже повернуться, чтобы открыть крышку стиральной машины и запихнуть их в барабан. Все тело ныло, словно после километрового марафона, который Новак пробежал не один раз, а скорее тысячу, но агент все же нашел в себе силы наклониться и стянуть с себя боксеры, оставив их в куче одежды. Ледяная поверхность ванны обожгла холодом ступни, но Кас быстро привык, включив согревающий душ. Он запрокинул голову назад и, зажмурив глаза, ссутулился, чувствуя, как по лицу барабанит вода. Вот сейчас Дин зашел бы сюда, улыбнулся одной из своих потрясающих возбуждающих улыбок, стянул всю мешающую одежду, которая на самом деле ему почти что в облипку, скользнул в ванну, под душ, вильнул своим очаровательным задом, повернулся к Кастиэлю и, задорно хихикнув от обязательно ошарашенного вида агента, прижался собственными влажными от воды ягодицами к твердеющему члену Кастиэля. Новак выдохнул, ощутив, как его член заинтересованно дернулся от таких жарких мыслей, и рука сама по себе потянулась к переключателю воды, прибавляя холодной почти что по максимуму. Взгляд скользнул к щелке в дверях, разглядывая кромешную темноту за пределами ванной комнаты, и Новак разочарованно вздохнул, облизав влажные губы. По мозгам прошлись приятные волны, все мышцы напряглись, тело вытянулось, как струна, и Кас, игнорируя собственное возбуждение, взял в руки мочалку, которая висела на крючке, вбитом в стену напротив. Стоило Новаку закрыть глаза и пройтись намыленной пенной мочалкой по безволосой груди, задевая грубым материалом соски, как воображение само нарисовало до ужаса горячую картину, на которой Дин стоит напротив, положив свою ладонь поверх ладони Каса, и водит по его груди мочалкой, медленно, томно, обязательно опуская свободную руку к бедрам, оглаживая их, наклоняясь всем корпусом ближе, прижимаясь своим подтянутым торсом к торсу Каса... Резко распахнув глаза, Новак испуганно уставился перед собой, потому что буквально почувствовал пальцы на своих боках. О, нет. Это все нереально. Кастиэль Новак сходит с ума. Но даже это утверждение не поменяло ничего, и стояк болезненно ныл, требуя к себе должного внимания. Кастиэль чертыхнулся, нарушив собственное обещание не касаться себя в этом смысле сегодня, после столь тяжелого дня, и сомкнул длинные пальцы на собственном члене, тут же удивленно и со свистом выдохнув. Вспомнились великолепные, пухлые губы, вокруг его собственного ствола, которые были просто восхитительными, правильной формы, влажными от естественной смазки и слюны, которые скользили по члену вверх и вниз, то заглатывая почти что до основания, то посасывая лишь головку, то отстраняясь, с удовольствием в глазах и шальной улыбкой на губах растягивая тонкую линию слюны и смазки, тянущуюся от начала члена до самых губ. Боже, даже если бы Новаку стерли память, он не смог бы забыть все то, что они тогда с Дином делали. И сейчас, представляя рот Винчестера на месте собственного кольца пальцев на своем горячем члене, который не способна остудить даже ледяная вода, Новак протяжно стонет, прикрывает глаза, хватается за стену и скользит по ней мокрой ладонью, отчаянно стараясь удержаться на ногах. Ему так хочется, хочется ощутить Дина рядом, прямо сейчас, но единственное, что он может — это шептать-всхлипывать его имя, повторяя, словно молитву, сжимать член в своей руке сильнее, толкаться бедрами в собственный кулак. Когда долгожданная разрядка была близка как никогда, в сознании вдруг вспыхнул Хантер, стоявший тогда на тропинке неподалеку от любующегося ночным небом Новака, склонивший голову на бок, с орущими в наушниках “Slipknot” — лишь сейчас Кастиэль вдруг вспомнил, что слышал песню по радио, и оргазм накрыл, как лавина. Он выходил одетым из ванной, словно сходит с эшафота. «Это полнейшее безумие», – решил Кастиэль, прежде чем обессилено свалиться на кровать в собственной спальне. * * * В противоречие своим привычкам и собственному организму, Кастиэль поднялся поздно, в два часа дня, и если бы провозился еще хоть самую малость, опоздал бы на дневное посещение Дина, и здесь не помогли бы даже несколько знакомых медсестричек, с которыми Новак удачно познакомился. Ночью ему снилось что-то странное и несуразное, звуки выстрелов, шум разрезающих воздух пуль, гулкие шаги, раздающиеся, словно через микрофон, слова из песни, засевшей так глубоко внутри, что глубже уже невозможно. Едва не забыв заехать в кафе фаст-фуда, Кастиэль направился к Дину в больницу. На душе было как-то легко и непринужденно, поэтому Новак поднялся на нужный этаж, словно взлетел на крыльях. Он поздоровался с Рейчел и Сидни, а затем подошел к нужной двери. Не успев дотянуться до ручки, он отпрянул, потому что дверь сама распахнулась настежь, и оттуда, грозный, словно туча, вышел какой-то мужчина. Пониже Новака ростом, со злыми карими глазами и зализанными назад волосами. Кас тут же стал думать, кто бы это мог быть, хотел уже навалиться на Дина с расспросами, но, завидев его опечаленное лицо, передумал. Кто бы это ни был, он принес очень плохую новость. _______ * – Three Days Grace - Riot