Stranglehold

Мои секреты прожигают моё сердце насквозь, И мои кости ломит. Когда режет так глубоко, Трудно найти способ дышать. Твои глаза проглатывают меня, Зеркала начинают шептать, Тени начинают видеть, Моя кожа душит меня, Помоги же мне дышать! После того, как прошло ровно четырнадцать дней после «заселения» Дина в городскую больницу Коттидж-Гров, врач с улыбкой на лице заявил, что парня можно забирать хоть сейчас. Поначалу особых вещей при нем не было, разве что одежда, в которой «поддельный Джек Твист» попал на больничную койку, но после прихода того неизвестного мужчины, о котором Новак все никак не решался спросить, у Дина на тумбе появился новенький телефончик-раскладушка с серым корпусом и черными кнопками, одна кружка и целый литр грейпфрутового сока, который Винчестер выпил за один присест. Честно говоря, Кастиэля это даже смутило — какой-то неизвестный, завалившийся непонятно откуда, знал Дина лучше, чем он сам, судя по вкусу сока и модели мобильного. Этот парень так легко пришел сюда, хотя, скорее всего, мог оказаться преступником с не лучшим прошлым, чем у самого Дина, но, несмотря на это, заявиться в клинику ему ничто не помешало, а еще и принести с собой такие подарки. Кстати, также Новак заметил небольшой полупустой пакет, повешенный на спинку стула за беленькие ручки, в котором, как оказалось позже, было несколько клетчатых рубашек и сменная пара джинсов, чего сам Кас не принес спустя целых четыре дня после того, как Винчестер оклемался! Все это вгоняло агента в жутчайшее смущение, но Дин по этому поводу, кажется, не зацикливался, уплетая второй по счету бургер, который Кастиэль ему так заботливо принес. Он пачкался в кетчупе и крошках, и наблюдать за тем, как Дин матерится себе под нос, смотря за траекторией падения целой стаи крошек на его колени, было так странно, что даже слегка пугало своей новизной. Винчестер недовольно бурчал, когда слышал, что Кастиэль не принес с собой хотя бы колы — про пиво речи вообще не шло, — а всего лишь коробку сока, но стоило Новаку его поцеловать в испачканные кетчупом губы, как он замолкал. Ворчал, конечно, про то, что «от пепси еще никто не умирал», но переставал выглядеть таким недовольным, чем жутко радовал агента. В конец концов, он и так чувствовал себя неловко, с повисшим знаком вопроса в воздухе прямо над черноволосой макушкой, но спрашивать что-либо не желал. Дин должен был рассказать ему все это сам, когда бы захотел, захотел бы вообще? Кастиэль хотел надеяться, что рано или поздно Дин все же решится хоть чуть-чуть открыться, совсем капельку, можно было начать хотя бы с точного возраста, потому что зависать по какому-нибудь семнадцатилетнему мальчишке Новаку совсем не улыбалось. Винчестер упорно молчал, как пойманный для допроса партизан, и было более чем неловко его о чем-либо спрашивать. В больнице все считали, что «Джеку» целых двадцать пять лет, но Кастиэль в этом очень сомневался. Да, Дин был довольно крепким парнем, хорошо сложенным, мог выглядеть на двадцать пять, но по его глазам Кас точно знал, что тот куда младше. Это немного напрягало — в конце концов, самому агенту было почти что двадцать девять лет, а он так бессовестно «запал» на какого-то мальчугана, совсем ему незнакомого. Нет, серьезно, почему Кас выкрикнул тогда Мэган: «Я люблю его», как аргумент, как оправдание, как способ ее заткнуть и постараться открыть на все глаза? Почему именно это, а не «Я хочу ему помочь!» или «Тебя это не должно касаться!»? Он сказал как раз то, что меньше всего планировал сказать, что боялся даже где-то внутри себя произнести, но в экстренной ситуации вдруг выкрикнул — да так уверенно, что аж сам поверил. «Я люблю тебя», – он хотел сказать это однажды Дину, не боясь быть услышанным, но где-то глубоко голосок, настойчивый и писклявый, продолжал напевать о главном: своей романтикой Новак грозился разрушить все к чертовой матери, все, и восстановлению руины подлежать уже не будут. И нет ничего страшнее, чем дорогой человек, потерянный насовсем. Когда однажды, на шестой день пребывания Дина в клинике, Кастиэль зашел в его палату и увидел Рейчел, наматывающую локон своих волнистых волос на тонкий наманикюренный пальчик и мило хихикающую над какой-то шуткой Винчестера, внутри все закипело. К слову, на шестой день, благодаря хорошему доктору и «железному организму мальчишки», «Джек Твист» уже мог ходить, правда, слегка прихрамывая, но добирался до больничной столовой всего за пять минут. Он сиял, как новогодняя елка, когда впервые за несколько дней смог встать на ноги с отвратительной кровати, на которой парень «уже всю задницу отсидел». И в тот момент, глядя, как не без помощи Винчестер поднимается, с успехом переминается с ноги на ногу, делает пару шагов, отмахиваясь от медбрата, старающегося помочь, и смотрит на Новака с громадной улыбкой до ушей — именно тогда Кастиэль по-настоящему нежно ему улыбнулся. Просто потому что рад видеть лицо не посеревшим, а приобретшим природный румянец, рад видеть не сжатые губы, а растянутые в улыбке, и, без сомнений, Кас с уверенностью мог внести тот день, в конце января, в список лучших дней в своей жизни. Поэтому, когда Кастиэль зашел в палату, наблюдая, как Дин профессионально флиртует с обомлевшей тут же медсестрой, все внутри как-то оборвалось, словно держалось-держалось на одном лишь честном слове, а потом рухнуло. Как только оба, созерцая друг друга, заметили агента, зрительный контакт двух пар глаз оборвался, и Дин раскинул руку в сторону, приветствуя «своего федерала». Кас знал, что выглядел странно, таращась на них, то на Рейчел, то на Дина, но ничего не мог с собой поделать: внутри разлилась обида и злость, и он захотел разорвать блондиночку напротив на куски, сдавить ее горло и провести громадным охотничьим ножом Дина по ее лебединой шейке — все равно не такой красивой, как у Дина. Но затем эта мысль старательно была запихнута в самый дальний угол подсознания и больше не рассматривалась. Кастиэль вдруг почувствовал себя ужасно, словно совершил что-то плохое, но касание руки Дина к его собственной отвлекло, заставляя чувствовать прежнюю обиду. Винчестер так очаровывающе улыбался этой мелкой сучке, что Новак почти поверил в наличие новоиспеченного конкурента, но все же ему Дин улыбнулся как-то по-особенному, не то что этой шалаве, и Кас решил отступиться от тех мыслей. Он лишь понял, что его сжигает ревность, растворяет, как кислота, отравляет, как яд, и ничто не способно это заглушить. Единственное противоядие: «Иди сюда» от Винчестера и его понимающий поцелуй в самые губы. Понимающий. Чтобы уговорить Дина на время остаться жить у Кастиэля, потребовался не один день и даже не два. Парень так сильно ломался, словно Новак его под венец звал против его воли, а не на временное бесплатное жилье со всеми удобствами. Аргументы были в пользу агента: и то, что Дину забота и присмотр нужны, и то, что сейчас он не сильнее ребенка будет, со сломанной-то рукой, и то, что дом все равно довольно вместительный и одинокий, чтобы его с кем-то делить. К тому же — что было самым важным аргументом — Кас хотел видеть Дина в роли сожителя, пускай и на самое незначительное количество времени. Тот странный незнакомец не появлялся все последующие полторы недели, и на чью-либо помощь, кроме как «своего федерала» (и что это за кличку, причем вторую, Дин ему придумал?!), рассчитывать не приходилось. Как позже подтвердились очевидные догадки Кастиэля, в Коттидж-Гров у Дина, кроме того хмурого мужика, никого из знакомых не было, а про этого самого единственного знакомого Винчестер говорил с жутчайшей неохотой. Это Каса даже как-то оскорбляло — все-таки он искренне хотел Дину помочь, хотел его обеспечить вниманием и заботой, которых у этого парня, наверное, отродясь не было, а тот не мог рассказать такую глупость. Хотя бы имя назвал, что ли, но и этого не происходило. Молчал, как рыба, и слова не вытянешь. Поэтому лучшим вариантом по-прежнему оставался Новак: «Джек» сам говорил, что больница и весь ее персонал ему осточертели, и что столько времени впустую он за всю свою жизнь не тратил; перспектива остаться в клинике еще настолько же его вовсе не обольщала. Вернуться на фабрику (кстати, совсем разрушавшуюся, по словам знакомых Кастиэля) Кас ему все равно бы не позволил ни под каким предлогом — если бы было нужно, привязал к кровати, хоть наручниками, но не допустил бы такой нелепой ошибки. Один раз Винчестер чуть было не сыграл в ящик на этой махине, а сейчас желал вернуться? Это было исключено. Спрашивать про столь триумфальное падение Дина с черт знает какой высоты тоже было плохой идеей. Он говорил заученную фразу — «ничего не помнит», — с такой искренностью в глазах, что сам Кас просто не мог не поверить; врачи предупреждали, что зачастую о подобных своих травмах и их получении пациенты не помнят, а если и помнят — довольно мутно. Дин морщился и отмахивался, а Кастиэль не решался на него давить. Может, Кас стал слишком слабохарактерным. Спустя две недели доктор сказал, что Дин может быть выписанным лишь под присмотром человека, который сможет менять повязку на руке, мазать специально прописанной мазью ссадины на спине и вообще на всем теле, что сам Винчестер делать просто-напросто не сможет. И уговорить Дина позволить Касу помочь было тяжело. Для Винчестера это значило, что нужно было довериться кому-то еще, нужно было позволить кому-то подойти ближе дозволенного, и подобный опыт ему был вовсе не нужен. Но, с другой стороны, вернуться на эту развалившуюся махину и в следующий раз уже точно угробить себя, куда меньше обольщало. В итоге он, скрепя сердцем, все же согласился переехать к Новаку — на время. С условием, что, как только гипс снимут, Дин снова станет вольной птицей и упорхнет на какую-нибудь заброшенную стройку или в задрипаный мотель. * * * – Такое ощущение, что в тюрягу попал, – прокомментировал вяло Винчестер, когда впервые переступил порог чистого и светлого дома Кастиэля. Он, конечно, не это имел в виду — дом у Каса был красивый, небольшой, но как раз на двух человек было бы идеально: уютно и тепло. – Что, здесь так плохо? – усмехнулся Новак, когда зашел следом в собственное жилье. Он странно себя чувствовал, очень странно. Смущение и неловкость вперемешку с неким трепетом. Хотелось в порыве странной нежности обнять Дина сзади за талию, как это делают настоящие пары, но он все же удержался, положив Винчестеру руку на плечо. – Нет, просто... Не знаю, – он улыбнулся. – Странное чувство, – кто-кто, а Дин смущаться не станет — он здоровой рукой обнял Новака за талию, наблюдая за его неловкостью, а затем отцепился и прошел вперед. Сейчас Кас узнавал того самого «Джека Твиста», с которым познакомился тогда, на фабрике. – Пойдем, я покажу тебе твою комнату, – Новак кивнул в сторону лестницы и взял с собой небольшой пакет, который до этого поставил на паркетный пол. Одежды у Дина было совсем мало, ее постоянно приходилось стирать, поэтому Кас планировал дать ему на время свою, а затем купить в магазине новую — специально для Дина, потому как сам агент был не уверен, что Винчестеру понравится носить рубашки и костюмы. Особой будничной одежды у Каса почти что не было — разве что две пары джинсов и несколько футболок, которые когда-то давно купил еще Бальтазар. Носить такую одежду Кастиэль не особо любил, но иногда все же надевал, а вот Дину она была как раз. – Знаешь, я уже очень давно не жил в каком-то доме больше двух дней, – вдруг тихо сказал Винчестер, не оборачиваясь на Новака и рассматривая свою новую комнату. Для пребывания Дина в своем доме Кас выбрал комнату для гостей, находящуюся рядом со своей — она была довольно просторной и выполненной в пастельных тонах, что способствовало быстрому умиротворению и отдыху для глаз. Кастиэль взглянул на Дина, который легонько дотронулся до дверного косяка подушечками пальцев, как будто проверяя, настоящее ли все это. Кас не знал, что случилось с Дином, где он жил до встречи с ним, до приезда в Миннесоту, с кем он жил и как, но и спрашивать не хотел. Недоверие в глазах парня читалось еще очень легко, и Новак его отлично понимал: довериться человеку, который уже не один раз тебя отталкивал, который в любую минуту может тебя погубить, если ты не погубишь его раньше, очень сложно. Куда Винчестер дел свой любимый нож, было неизвестно — возможно, тот покоился у него за поясом, на случай, если что-то пойдет не так. Если Кас попробует его арестовать — агент был уверен, что в том случае Дин не станет долго думать, а по-быстрому перережет глотку своему «другу». И сомнений не было: Винчестеру, как ни крути, нельзя было за решетку. – Насколько давно? – тихо спросил Новак, в любом случае готовый поднять руки в примирительном жесте и сказать, что можно и не отвечать на этот провокационный вопрос. Но Винчестер слабо улыбнулся, взглянув на агента, и пожал плечами. – Года три-четыре, – легко ответил он, хотя было видно, что эта «легкость» что-то под собой маскирует. Кастиэль кивнул, но теперь самому себе, потому как Дин пошел осматривать комнату получше. Он подошел к окну и отодвинул темные занавески, разглядывая окно, на стекле которого красовались морозные узоры. Раньше, когда Дин был маленьким, мама рассказывала, что такие вот рисунки оставляют специально обученные снежные человечки, когда дети спят, но Винчестер почему-то не верил ей. – Ты пока что располагайся, – развеял напряженное молчание Новак, понимая, что пауза затянулась. Он положил руки в карманы брюк и вышел за порог. – Я приготовлю ужин. Надеюсь, ты не имеешь ничего против жаркого? – Спрашиваешь! После двух недель в больнице на их дерьме я что угодно готов съесть, – он широко улыбнулся и плюхнулся на аккуратно заправленную кровать. Кас вернул ему улыбку и отправился вниз. Подумал, что Дин захочет поспать или просто отдохнуть, посмотреть телевизор в гостиной, да что угодно. Кастиэль не хотел, чтобы Винчестер и правда чувствовал себя запертым в четырех стенах, потому что когда тебе оказывают слишком много внимания и заботы, становится не по себе. Нежность по отношению к этому мальчишке была приемлема лишь в определенном количестве, и если ее станет перебором, то Дин, не привыкший к этому или же отвыкший от этого, просто-напросто сбежит, куда глаза глядят. Несмотря на гипс, кстати. К слову, о его сломанной руке: парень ее ненавидел, потому как та жутко докучала своей временной бесполезностью. Он ворчал, что «даже обнять Каса не может», и это разочаровывало не только его, но и агента. Все-таки как-никак, а близости с Дином ему очень хотелось: прошел почти что месяц с их последнего рандеву, на котором было что-то большее, чем обычные поцелуи, и ту ночь Кастиэль запомнил наизусть. Он не был уверен, запомнил ли ее Дин, но хотел хотя бы на это надеяться. Сам парень неоднократно старался затащить Новака к себе на больничную койку, всячески соблазняя, шептал такие пошлости, от которых уши горели, но Кас старался держаться за свое самообладание, как за спасительный жилет в океане, из-за этого Дин на него дулся — правда, недолго. Из него был отличный соблазнитель, действовал на Кастиэля безотказно, Новак каждый раз почти что сдавался и готов был ринуться задернуть шторы на громадном окне, через которое в палату можно было заглянуть с коридора, но каждый раз почему-то передумывал — рука Дина казалась еще очень слабой, Новак боялся, что одно неловкое движение — и это принесет Винчестеру ужасную боль. Вообще-то, это понимали все, кроме самого Дина, потому как тот часто мог нечаянно на нее попытаться лечь и только на полпути останавливался, вспоминая о гипсе. Это было так безрассудно и бездумно с его стороны, но, в конце концов, он и без того был похож на ребенка, и его природное ребячество все оправдывало. Ему даже удалось сделать так, что все медсестры, как только у них выдавалось свободное время, бежали к нему в палату, чтобы послушать всякие небылицы, которые Дин придумывал на ходу. Он мог говорить абсолютную чушь, но когда улыбался, девушки уже не особо слушали, что там вылетает из его рта: Дин мог просто считать до двадцати вслух со своей улыбочкой, и все эти курицы даже не обратили бы внимания. В этом Новак убедился сам, когда как-то раз пришел «не вовремя», и, видит Бог, ревность, как змеюка, обвилась вокруг его горла, не давая дышать. Дин очень любил флиртовать, с кем бы там ни было, и поэтому Кас чувствовал себя не особо хорошо. Винчестер, конечно, продолжал флиртовать и с ним, но как будто не понимал, что заигрывание с медперсоналом при Кастиэле не очень хорошо — скорее, омерзительно. Словно делал это специально, а потом хлопал ресничками, с недоумением глядя на Кастиэля, когда тот нечаянно срывался: «Ты можешь не соблазнять баб при мне?!», что, к слову, выходило громче, чем сам агент хотел. Иногда его контроль над собой действительно давал трещину — с этим ничего не поделать. Новак, честно, пытался. Ужин получилось сделать довольно быстро, и время за едой они проводили непривычно тихо. Дин молчал и поглядывал на сотовый, который принес тот-самый-неизвестный-мужик, как будто ждал чьего-то звонка. На языке вертелся вопрос, Кас был уверен, что у него это на лице написано, но язык словно к небу присох. – Слушай, а ты круто готовишь! – Дин улыбнулся, запихивая ложку себе в рот. – Сам научился? – Нет, брат научил, – Кастиэль понял, что не стоило этого говорить лишь спустя пару минут. Тема о Бальтазаре с его же убийцей была как минимум неуместна. К тому же сейчас, когда появилось хотя бы призрачное спокойствие и затишье в их отношениях, но стоило Новаку сказать про Бальта, как Винчестер опустил голову и посмотрел к себе в тарелку. Касу хотелось верить, что парень чувствует вину, но в тоже время он был готов промотать все назад и ответить: «Да, сам», потому что, черт возьми, вечер мог быть испорчен! – Старший? – Дин спросил так тихо, что Кастиэль с первого раза вообще не услышал: лишь потом до него дошел смысл слов, и он кивнул, улыбаясь. Воспоминания о брате были одними из самых хороших — смерть людей, сделавших бессмертные дела, всегда преждевременна. – Ага. Бальтазар, – Кастиэль усмехнулся, когда Дин изогнул бровь и вернул ему несмелую улыбку. – Серьезно? Баль....тазар? Я правильно произношу? – Новак широко ему улыбнулся, стараясь выкинуть из головы, что, черт возьми, эта тема для него болезненная. – Да, правильно. Мы оба были названы в честь ангелов, – оповестил Кастиэль, глядя Винчестеру в лицо. У того на лбу было написано, как ему жаль, правда. Разумеется, это могло бы быть и воображением агента, просто, мать вашу, эта улыбка была такой виноватой, что по телу мурашки ползли. Может, Дин раскаялся?.. – В честь ангелов? Моя мама всегда любила ангелов. Говорила, что они за мной присмотрят, – Дин уткнул взгляд в стол, а потом совсем тихо добавил: – Что-то незаметно... – Что? – Кастиэль действительно не услышал, что парень себе пробормотал под нос, но когда тот поднял взгляд, то понял, что переспрашивать бесполезно. – Нет, ничего, – отмахнулся он, тыкая вилкой в картошку у себя в тарелке — аппетит резко пропал. – У меня Сэмми тоже хорошо готовил, – слово «Сэмми» Дин сказал с особой печалью. Оно было буквально пропитано грустью, как и улыбка парня, которую он из себя выжал. Кастиэль вдруг резко подумал, что, может, серийными убийцами иногда становятся не из-за хорошей жизни?... – Но он не хотел меня учить. Пытался, но ни черта не выходило. Руки у меня не для этого, – Дин фальшиво улыбнулся, и Каса передернуло от этой искусственности. – А этот «Сэмми»... Твой парень? – Кастиэль мог только представить, как это у него прозвучало. Наверное, жутко неловко и как-то ревностно. Правда, он всеми силами старался сделать голос как можно больше сочувствующим. Может, тот мужчина из больницы и был «Сэмми»? И они, наверное, тогда поругались из-за Новака, поэтому Дин был таким опечаленным, поэтому не захотел это обсуждать, поэтому его взгляд был стеклянным. Поэтому тот мужик знал, какой вкус сока Дин любит, какую модель мобильного предпочитает. Вот дерьмо. Дин на него как-то странно посмотрел — может, даже оскорбленно, задето. Новак поджал губы. – Ты можешь не отвечать, если не хочешь, – тихо добавил он, чувствуя себя полным идиотом. Повелся на этого мальчишку, а тот, оказывается, и при парне. Здорово. Супер. – Что ты! – Дин встал из-за стола и направился в коридор. Кастиэль был готов услышать хлопок двери и ринуться догонять этого сукина сына, но Винчестер вернулся спустя пару секунд с огрызком бумаги в руке. Он бережно протянул Касу какой-то снимок, потрепанный, но, видимо, дорогой его сердцу. На нем был изображен Дин и какой-то парень рядом — высокий и широкоплечий, со странной прической и широченной улыбкой. Винчестер слабо улыбнулся, встав за спиной Новака и разглядывая фото вместе с ним — с такой тоской, что хотелось его обнять. – Это Сэм, – тихо сказал Дин, – мой младший брат. – Такое заявление, в общем-то, было подобно грому средь ясного неба, честно. Кастиэль неверяще разглядывал снимок, приблизив его к своему лицу. Так у Дина... есть или был брат? Младший? Сэм? На фото был не тот коротышка, которого Новак видел в больнице, а высокий и статный паренек, он был даже выше самого Дина, стоял рядом, обнимая за плечи одной рукой, а другой махал в камеру. Идиллией, которой повеяло от снимка, наполнилась, наверное, вся кухня: на клочке бумаги Дин выглядел по-настоящему счастливым, с не менее широкой улыбкой, чем у его брата. Хотелось спросить еще кучу всего: где он, что с ним случилось, почему Дин не упомянул его раньше, но слова застряли в глотке. Младший брат. – Это мы в Южной Дакоте. Он, кстати, ненавидел, когда я называл его Сэмми, но меня не это останавливало, – голос Винчестера дрогнул — это было явно слышно, поэтому Кас обернулся, взглянув на него, стоявшего рядом, а затем обнял за талию, прижавшись щекой к его животу, едва ли легонько задевая макушкой руку. – Черт, чувствую себе четырнадцатилетней девкой, – фыркнул Винчестер, стараясь выровнять голос, что у него успешно получилось. Он так давно не вспоминал про Сэма, боясь выдать настоящие чувства, боясь показать кому-то, что может по-настоящему тосковать. Он тоже человек со своими воспоминаниями и потерями, со своими людьми, при мыслях о которых щипало глаза. Он просто... актер хороший? Дин провел рукой по взъерошенным волосам Новака и тихонько засмеялся собственной жалости — он отвратительно выглядел. – Что за глупость? – словно прочитав мысли, Кастиэль нахмурился, взглянув на Дина снизу вверх. – Ты не робот, в конце концов, – Кас погладил бок парня большим пальцем, чувствуя под футболкой его напрягшиеся мышцы — казалось, Винчестер был полностью на взводе. – Я сожалею, что спросил об этом, – добавил честно Кастиэль и поцеловал Дина в живот сквозь ткань футболки. Тот неопределенно пожал плечами. – Все путем, – улыбнулся он — уже менее фальшиво, чем было до этого, но все еще натянуто. – Я... я скучаю по нему, – поделился Дин сокровенной тайной, которую уже черт знает сколько не проговаривал вслух. Габриэль, напившись, часто говорил, что скучает по Сэму, но Винчестер не настолько поддавался градусу, точнее, вообще старался его не употреблять. Это развязывает ему язык, и он становится ужасно разговорчивым, что просто неприемлемо, ведь, в конце концов, он Дин Винчестер, который не может трепаться понапрасну. И сейчас он явно много чего сказал — что, в принципе, можно было и не говорить. Кастиэль не стал развивать эту тему, она была больной для Дина, это было видно невооруженным глазом, и спрашивать, что случилось с Сэмом было более чем необдуманным поступком. Кастиэль решил, что на сегодня явно хватит с них откровенных разговоров. – Ты пойдешь спать или еще посидишь? Я могу дать тебе свой ноутбук, если хочешь, – Кас, правда, был готов на все, лишь бы отвлечь Дина. Ему было жутко интересно услышать еще что-нибудь из его жизни, что угодно, в воздухе витал громадный знак вопроса, но ничего сказать Новак не решался. Дину было это непривычно и довольно ново — делиться с кем-то своей жизнью, с кем-то, не особо хорошо знакомым, и Кастиэль его хорошо понимал. Дин снова провел рукой по черным волосам Каса, еще больше их взъерошив, и на какое-то время замолчал, принялся следить за траекторией пути своих пальцев в прядях агента. Новак погладил его по пояснице, выражая поддержку. – Я лучше пойду спать, – Дин посмотрел в глаза Новаку. – Я устал, – он наклонился, чмокнул Каса в макушку и удалился наверх, забрав фотографию. Кастиэль понял, что не один он скучает по брату. ________ * - Отсылка к песне Bring Me The Horizon - Sleepwalking.