Stranglehold

Ты моя одержимость, Мой идол, моя религия, Мое смятение и моя исповедь, Именно то, что так нужно мне этой ночью! Ты моя одержимость, Вопросы, ответы - Ты, ты, ты! Мой идол ты... *

Не нужно быть экстрасенсом или психологом, чтобы понять — Дину неуютно в новом доме, в который его заселил, по сути, совсем незнакомый человек. Все, что парень знал о своем спасителе, так это возраст, место работы и наличие огромного доброго сердца, чистотой которого могли пользоваться абсолютно все, если бы захотели. Но Винчестер совершенно не планировал садиться кому-то на шею, более того — он этого не хотел. Рука порой ныла, принося с собой неудобства, но чаще всего просто мешала — например, спать спокойно, потому как перевернуться на левый бок было просто невозможно, даже опасно, а лежать постоянно на спине надоедало. Кастиэль это прекрасно видел, видел, как Дин стыдится своей беспомощности, несмотря на то, что ничего постыдного в его сломанной руке не было. Врачи говорили, что если беречь эту несчастную конечность, то она пройдет еще скорее. А так Винчестер имел перспективу еще полмесяца проходить с гипсом на руке, что ему, несомненно, жутко досаждало. Новак, разумеется, его успокаивал: ведь рука — это еще не самое страшное; как-то раз, проходя задание три года назад, Кас сломал себе ногу и четыре месяца провалялся на кровати, неспособный выйти на работу. Это были еще те деньки: Мэг заходила несколько раз за две недели, потому как еще дорабатывала их общее задание, которое, кстати, должны были выполнять оба, будучи еще сплоченной командой, и Бальтазар навещал почти что каждый день, таская в дом младшему брату всего подряд — от сока до новых дисков с фильмами. Конечно, Дин не ходил с тоскливой миной и не ждал, что его начнут жалеть, он даже ни разу не жаловался, что рука ноет и побаливает, но Новак почему-то просто-напросто знал то, что Дину плохо и неудобно. Особенно неудобно было принимать безвозмездную помощь от... от Кастиэля. Он ведь по закону должен был сразу же сообщить о местонахождении предполагаемого преступника, а вместо этого спас ему жизнь и приютил у себя, содержал и обнимал всякий раз, как видел в поле зрения. Наверное, он соскучился за все то время, что они были порознь, но Дин предпочитал об этом не думать. Во второй день их совместного проживания Дин встретил Каса после работы. Новак как раз измотанный возвращался из бюро, еле волоча ноги за собой, потому как сегодня много мотался по зданию, то в один кабинет, то в другой, устраняя несостыковки по текущему делу, которое расследовал по-прежнему на пару с Мэган. Она, к слову, не разговаривала с Касом все прошедшие дни, включая те, что вместе проводили в общем кабинете, и говорила что-либо лишь по работе. Ежедневный горячий кофе, обычно ждущий Новака на краю стола в картонном стаканчике, исчез навсегда и безвозвратно. Было ясно, как Божий день, что о примирении не могло идти и речи — Кастиэль вообще был удивлен, как Мастерс еще не написала на него заявление за побои. Она ведь могла, но почему-то воздержалась, несмотря на гнев, который вспыхивал синим пламенем в ее карих глазах. Когда Кас зашел в семь вечера домой на второй день после заселения Дина, то ожидал, что Винчестер хотя бы смотрел телевизор, или взял одну из множества книг, расставленных в гостиной в одном из шкафов, но явно не скитался по дому, как призрак, с выключенным везде светом. Это могло бы даже немного напугать, если бы Кас не знал, кто такой Дин — человек, от которого только и стоит ждать странных поступков. Чего только стоило его решение выйти ночью прогуляться с пачкой сигарет в руках, причем в полном одиночестве. Не будь у Винчестера сломана рука в тот момент, Новак бы решил, что парень возвращается к старым граблям, грозясь на них наступить. Может быть, он их и не покидал, но Кастиэль всегда будет надеяться, что Дин завязал. Как это делают с наркотиками или алкоголем — очередная вредная привычка человека, только в бОльшем масштабе. Честно говоря, Новак не знал, приносит ли Дину удовольствие убивать людей, или у него есть какая-то конкретная цель, но, рассматривая список жертв Хантера в который раз, он ничего не находил. Спрашивать у Винчестера Кас ни за что бы не решился, даже если бы захотел; эта тема была табу для обоих — и Кастиэль не хотел выносить ее за пределы громадных дверей-ворот бюро расследований города Коттидж-Гров. Дину было необычно находиться в незнакомом доме, а днем, когда Каса не было рядом, — одиноко. Стены словно давили, время от времени почему-то становилось дурно. Наверное, из-за паршивого настроения, которое поселилось где-то внутри и не желало никуда оттуда деваться; все это воздействовало на его больную руку как какие-то неизвестные энергетические волны, и Винчестеру было еще хуже. Если бы было можно, парень сделал все, что угодно, лишь бы унять боль, которая мешала жить последние две недели. Поддержка была более чем важна, именно сейчас, когда Дин так похож на беспомощного ребенка, потерявшегося на улицах незнакомого города. Кастиэль знал, что Винчестер всего лишь притворяется довольным, на самом деле, ему просто-напросто одиноко. Спустя неделю Дин все же успокоился, по крайней мере, его глаза перестали выражать беспокойство. Может быть, это было связано с долгожданным звонком неизвестного на тот самый телефон-раскладушку, постоянно находящийся в поле зрения его зеленых глаз, а, может, он просто-напросто привык. Дин по-прежнему встречал Новака после работы, стоял в коридоре, как будто знал, что Кас вот-вот заявится в дом, весь в снегу и промерзший до мозга костей. В Коттидж-Гров к тому времени стало еще холоднее, середина зимы была морозной и даже суровой, а по ночам метели выли, как побитые собаки, из-за чего спать было почти что невозможно. Пришлось достать пару теплых одеял из шкафа, чтобы вконец не замерзнуть и тем более не простыть. Сегодня Винчестер интересовался работой Кастиэля. Это было чем-то новеньким, потому что раньше он никогда не спрашивал, как прошел рабочий день, даже не заикался, а тут спросил, как идут дела. Если честно, говорить что-то о маньяке Новак совсем не хотел, к тому же дело вовсе не продвигалось, а так и застряло на мертвой точке, несмотря на старания Мэган и ее желание мстить всеми возможными способами, хотя черт знает за что. Наверное, за пару синяков на ее лебединой шейке или оскорбления в ее сторону лучшим когда-то другом — по крайней мере, Кастиэль раскаивался. Новостью для всех стало то, что Хантер вдруг затих. Он словно пропал, и ни единого намека на убийства не было все две недели (почти что три), с тех самых пор, как Кас обнаружил на грязном полу развалившегося второго этажа фабрики тело Дина — почти что бездыханное. Глубоко внутри Новак надеялся — тогда, когда взял Винчестера к себе, когда не позволил ему со сломанной рукой уйти восвояси, без чьей-либо помощи или поддержки жить неизвестно где, — Кас надеялся, что убийства продолжатся, указывая на невиновность Винчестера. Вдруг Кас ошибся? И Дин виновен не в убийствах, а лишь в использовании поддельных документов? Но как бы сильно Кастиэль этого ни хотел, все указывало лишь на то, что Хантер временно отошел от дел, в связи с проблемами со здоровьем, и вскоре снова вернется на прежнее место — если, конечно, не укатит в другой штат или город. Надеяться на то, что серийный убийца просто устроил себе отдых, и Дин тут совсем не при чем, было абсолютно наивно и глупо. Может быть, Кас слишком сильно хотел услышать о невиновности Дина, но он продолжал верить, что когда-нибудь, если Винчестер и окажется Хантером (а об этом все факты буквально кричали), то хотя бы раскается. Скажет, что признает свою вину, что ему жаль, что он не хотел — возможно, тогда Новак в очередной раз нарушит закон, поведется на невинное хлопанье длинных ресниц Дина и поверит в его россказни. Поверит в сказки о том, что ему жаль, что он не хотел, и кто потом поймет-разберет, не врет ли этот парень? Его глаза работают, как гипноз, в этом Новак убедился лично, целых два раза — первый, в ситуации, когда сам попался (причем не один раз), а второй, когда попались те курицы из больницы. Если бы Кастиэль с недавних пор не стал неверующим, то решил бы, что Винчестер и впрямь обладает какой-то сверхъестественной силой. Но все это, конечно, сущий бред. К слову, Кастиэль туманно рассказал о том, что сейчас ничего интересного на его работе нет. Новых дел не так уж и много — в основном, со всем прекрасно справляется полиция и местный шериф. Дин участливо покачал головой, хотя не факт, что он поверил этим сказкам. – Ты очень красивый, – Дин сидел в кресле в гостиной, поджав ноги под себя, и в руках вертел пульт от тихо шебуршащего телевизора. Кастиэль поднял на него взгляд, оторвавшись от книги, которую читал кое-как, не совсем вникая в суть и строчки, проносящиеся перед глазами, и вопросительно посмотрел на Винчестера. Тот улыбнулся улыбкой Чеширского кота и продолжил разглядывать агента, который все еще ничего не понимал. Это вообще ему сказали? – Прости? – Кастиэль уже чувствовал, что покраснел от пристального взгляда этих опошленных глаз. Винчестер невинно пожал плечами. Он всегда так делал — строил из себя невинного мальчика, а у самого улыбка была развратнее, чем у черта. – Я сказал, что ты красивый, – доходчиво повторил Дин, довольно наблюдая, как Кас потупил взгляд. Он понял, что неосознанно улыбается, и положил книгу себе на колени, обтянутые мягкой тканью домашних штанов. – Эм... Спасибо? – Он приподнял одну бровь, честно говоря, не представляя, что нужно говорить в подобных ситуациях. Все тело вдруг напряглось, и где-то в подсознании Кас понял, что впервые слышит нечто подобное от Дина. – Только вот... – Винчестер встал со своего места и кинул пульт на теплую поверхность кресла. Его футболка, которую Кас ему так услужливо одолжил, чуть задралась, обнажая тазовые косточки, и Дин даже не стал ее одергивать. Кастиэль понял, что сейчас этот парень к нему приблизится, и громко сглотнул, надеясь, что этого никто не услышал. Дин задумчиво к нему приблизился, его колени коснулись дивана, и Кас почувствовал тонкие пальцы у себя в волосах. – Мне не нравится, когда ты так прилизываешь волосы, тебе не идет, – Дин мягко взъерошил его волосы, а затем Кас почувствовал, как парень садится ему на колени, придвигаясь как можно ближе. Новак закусил губу изнутри, чувствуя жар тела, которого желал последний месяц, и, не зная, куда девать свои руки, неловко положил их Дину на бедра. – Тебе нравится, когда у меня на голове шухер? – тихо спрашивает Новак, прекрасно зная, что голос хрипит. Дин улыбается одним уголком рта, продолжая ерошить черные волосы агента. – Если честно, то да, – сознается парень, а затем спускает руку ниже, на шею Новаку, чуть потирает кожу грубой подушечкой большого пальца и проводит по ключицам, видневшимся из-под ворота белой рубашки, три верхние пуговицы которой не застегнуты. – Ты похож на сумасшедшего гения, – шепчет Винчестер, он вжимается собственными бедрами в бедра Каса, сжимает его с виду хрупкое плечо. Глядя прямо в глаза, синие и потемневшие, Дин проводит ладонью по его рельефной скуле, разглядывая лицо, аккуратно оттягивает большим пальцем нижнюю губу, и Кастиэль пытается что-то выдохнуть ему в ответ. Все инстинкты мужчины обострились, воздержание длинною в месяц тут же сказалось на обоих, хотя Кас был не уверен, что Дин хранил верность — в конце концов, ни один, ни второй даже не заикнулись о каких бы то ни было отношениях. Рука Дина скоро должна зажить, он уже меньше на нее жалуется своими огромными глазами, и Кастиэль с нетерпением ждет этого момента. Возможно, Винчестер все-таки останется у него? – А мне казалось, что я похож на какого-то птенца с такой прической, – в ответ выдыхает Кас, его пальцы крепче сжимаются на бедрах Дина, и парень это ему позволяет, ничего даже не пискнув. Винчестер опускается к нему максимально близко, настолько, насколько позволяет рука, ставящая границы между их телами, и мажет губами по скуле, даже не целует, и сухие губы теплеют от воздействия с чужой кожей. Кастиэль знает, что вот так вот сидеть Дину больно — его рука находится на опасном расстоянии от груди Новака, и одно неловкое движение может привести к острой боли, пронзившей всю несчастную конечность. – Дин, не надо, – неуверенно шепчет Кас, хотя его тело более чем желает продолжения, его рука пылко сжимает крепкое бедро, прижимая как можно ближе к своему. Дин фыркает и кусает его за губу, сжимает здоровой рукой ворот рубашки, белоснежной и мягкой, а затем смотрит в синие глаза агента. Кас правда жаждет его, сильнее, чем можно представить, его тело уже вовсю льнет к крепкому телу мальчишки, его вторая рука, нечаянно смахнувшая книгу на пол, вжимается в бок Винчестера, и так хочется зацеловать этого засранца до полусмерти, до момента, когда оба начнут задыхаться, когда воздух выбьет из легких. Но у парня еще не зажила его травма, поэтому делать нечто подобное сейчас опасно. Перелом практически зажил, не стоило тревожить его сейчас. – Почему нет? Ты не хочешь? Опять твои предрассудки и принципы? – шепчет-хрипит в ответ Винчестер, отстранившись лишь на дюйм; его здоровая рука по-прежнему мертвой хваткой впивалась в плечо агента, стискивая буквально до боли, оставляя белые следы на коже, которые тут же пропадали. – Я не об этом! – уверенно, даже слегка оскорблено выдыхает в ответ Кас и в подтверждение своим словам тянется к Дину, стараясь не задеть его больную руку, и целует в самые губы, не углубляя поцелуя, но довольно настойчиво покусывая. Его правая рука тянется к здоровой руке Винчестера, смыкает пальцы на тонком, но крепком запястье мальчишки и подносит его кисть к собственной промежности, показывая, что тоже хочет, что изнывает, что крышу сносит от одного лишь дыхания, опаляющего губы всякий раз при разговоре, что уже устал фантазировать об этом парне у себя в постели, представляя, как страстно и жарко любит его, или он его, в этом нет никакой разницы. – Видишь? – Пальцы Дина тут же мягко, но горячо, сжимают твердый член через тонкую мягкую ткань домашних штанов, ставших вмиг ужасно неудобными, и сверкает своими глазищами, облизывает юрким язычком свои теплые губы, которые тут же находят бьющуюся на шее Новака артерию и легонько кусают. Это все очень сладко, очень опьяняюще, очень, очень, очень... – Твоя рука, Дин! – все же выдавливает из себя Кастиэль, борясь внутри с эгоистичным тоненьким голоском, напискивающим, что ничего заканчивать вовсе не нужно. Но Кас знает, что стоит послушать его, стоит поддаться этому малолетнему искусителю, как закончиться все сможет довольно плачевно. – И что с ней будет? – уже почти что раздраженно спрашивает Винчестер, отодвинутый крепкой рукой федерала, стискивающей его здоровое плечо. – Мы аккуратно! – парень снова развратно улыбается одним уголком рта, его глаза горят, как два огромных драгоценных камня, и его губы смыкаются на кадыке агента, смачивая слюной. Этот демон затащит обоих в могилу! Дин выцеловывает его шею, лижет языком, захватывает кожу губами, оставляя алеющую метку-засос, которая сойдет еще не скоро, и облизывает теплым скользким языком белые ключицы Каса, здоровая рука старается расстегнуть пуговички на рубашке, юркие пальчики едва ощутимо задевают упругую кожу груди; Кастиэль совершенно неосознанно закрывает глаза, жарко стискивает крепкие ягодицы Винчестера, обтянутые такими же точно штанами, и за это получает сладко-болезненный укус в изгиб шеи, из-за чего вздрагивает всем телом. Ему так хорошо, так горячо, так желанно, что прекращать все это сейчас — самое большое самопожертвование в его жизни. Винчестер чертыхается и матерится, когда пуговицы не желают выскальзывать из петель, и покусывает агента за подбородок, когда у него это получается; подушечки пальцев со слегка грубой кожей оглаживают грудную клетку, рвано вздымающуюся, чуть касаясь, а затем надавливают сильнее, губы находят приоткрытые и влажные, блестящие от слюны губы Новака и сминают их, горячо и жадно, вдыхая-всхлипывая прямо в теплый рот. «Рука, рука, рука», – мысль эта витает где-то на задворках подсознания, сиротливо бьется о стенки черепа, напоминая о себе, и Кас словно задыхается от бессилия перед сильной рукой, страстно изучающей уже знакомый торс, перед юркими пальцами, время от времени щипающими соски, потирающими их, надавливающими. Язык грубо исследует рот, проводит по небу, чуть щекоча, по ровному ряду белых зубов, только недавно почищенных перед сном, сплетается с языком агента, то надавливая, то поглаживая. Кас чувствует, как в комнате жарко, как тело Дина стало горячим, как его собственная кожа плавится под весом Винчестера на его бедрах, как ладони потеют, становятся влажными. – Я так скучал по твоему члену, – жарко выдыхает Дин, словно делится какой-то сокровенной тайной, и, отцепив свои пальцы от воротника несчастной Касовой рубашки, проводит кистью руки по бугорку на штанах Новака, слегка надавливая, проводя по всей длине, чувствуя пятнышко естественной смазки, обильно выделяющейся из головки. – А я по твоему рту, – прежде, чем подумать, отвечает Новак, едва ощутимо толкается бедрами вперед, чуть подкидывая Дина, и затуманенными глазами наблюдает за мальчишкой, жадно на него смотрящим. Как же хочется, хочется, хочется... Его ягодицы такие упругие, молодые, округлые, крепкие, с мягкой бледной кожей, которую хочется целовать, облизывать, покусывать, оглаживать руками, мять, оставлять следы от пальцев, судорожно вцепившихся в эту прекрасную плоть. Дин такой искуситель-соблазнитель, его язычок такой участливый и юркий, который, казалось, может вылизать тебя всего с ног до головы, пересчитать каждую венку на члене, каждую родинку на теле. Кастиэль едва ли может разлепить глаза, чтобы посмотреть, как Дин мягкими влажными губами целует линию челюсти Новака, и его лицо так близко, что видна россыпь веснушек, которую невооруженным глазом и не разглядеть. Они везде — на носу, на скулах, в тени длинных ресниц, даже на гладком лбу, сейчас покрытом испариной пота, и Кастиэль хочет их пересчитать. – О, Дин, умоляю, остановись, твоя рука... – Новак знает, что Винчестеру больно, когда тот, забыв про перелом, почти что наваливается на агента всем телом и шипит сквозь стиснутые зубы. Он так не бережет себя, это почти что оскорбительно. Новак его отстраняет, туманно глядит на сломанную руку, но Дин снова его целует — в лоб, в скулы, в висок, пока агент разглядывает белизну гипса. – Все в норме, – сбивчиво отвечает Винчестер, вылизывает-щекочет ушную раковину Новака, и тот чувствует мурашки по всему горячему, возбужденному телу. Кас отстраняет Дина, сильно впившись в его плечо рукой, смотрит в сверкающие зеленые глазищи, в которых играет множество бликов от все еще включенного телевизора, от торшера, стоявшего неподалеку, свесив голову, смотрит на темные тени от длинных ресниц, считает веснушки. Поднимает руку и аккуратно, словно Винчестер мраморная статуя за сотню тысяч долларов, проводит по горячей раскрасневшейся щеке; большим пальцем очерчивает линию рта, касается мягкой плоти и оттягивает нижнюю губу. – Отсоси, – выдыхает прямо в его губы, глаза в глаза, обмениваясь какими-то любезностями, и пошлыми словечками, и мольбами продолжать. Дин загружает эту информацию недолго, достаточно пары секунд, прежде чем его шаловливые губы растянутся в дьявольской ухмылочке, и его дыхание опалит ухо: – С превеликим удовольствием. Он так легко спускается в ноги Новака, что тот удивляется его ловкости, и Кас какое-то время смотрит на это прекрасное существо, сидящее у него в самых ногах. Дин горячий и готовый на все; его футболка прилипла к мускулистой спине, к широким плечам, ему определенно очень жарко, ему определенно самому уже больно от собственного стояка. Кастиэль стягивает с себя штаны, одна его нога опускает на пол, чуть согнувшись, а другая по-прежнему прижимается к спинке дивана. Дин жадно смотрит на возбужденный член агента, контур которого прекрасно виден сквозь тонкую ткань боксеров, видит пятнышко от смазки, облизывает свои пересохшие вмиг губы и опускается, схватившись за бедро Новака, чтобы коснуться головки сквозь нижнее белье, пососать, втягивая в себя, и услышать сдавленный выдох-всхлип где-то у себя над головой. Может быть, многим будет признаться в этом стыдно, но только не ему, потому что его правда такова: Дин Винчестер обожает члены, обожает их облизывать, обожает целовать, обожает посасывать, обожает брать в себя до тех самых пор, пока головка не упрется в горло, игриво покусывать, оттягивать нежную гладкую кожицу, снова облизывать, почти что вынимать из своего горячего на все готового рта наполовину, а затем опять заглатывать. Быть может, он чуть-чуть шлюха, но за почти что пять лет жизни на улице к этому легко привыкаешь. С этим миришься и ищешь положительные стороны, и это сущая правда. Наверное, безумие, наверное, сущая пошлость, наверное, что-то, чего стоит стыдиться, но Дин уже свое отсмущался. Ему всего лишь двадцать три с хвостиком, а он уже столько перепробовал, что сбился со счета. Но член Каса как будто особенный, он словно с каким-то определенным вкусом, словно шедевр среди множества подделок и уродства. Именно поэтому Винчестер испытывает огромное удовольствие его посасывать, вбирать в себя наполовину, стянув кожицу свободной рукой у основания, вынимать изо рта лишь для того, чтобы оставить мимолетные поцелуи на лобковой гладкой чувствительной коже, на внутренней стороне бедер, а затем вернуться назад, рукой помогая себе ниже и ниже. И потом — Кастиэль так очаровательно стонет, что это не может не заводить еще больше, не может не радовать, не заставлять гордиться собой. Из-за его всхлипов-вскриков-хрипов Дин старается еще усерднее, с удовольствием выцеловывает каждую венку, обводит ее языком, позволяет прекрасным тонким пальцам впиться в свои волосы, позволяет трахать собственный рот. Втягивает щеки, надавливает языком на головку, и этот особенный вкус будет чувствоваться на губах еще очень долго. Дин согласен быть шлюшкой, если это приносит какую-то выгоду, которая нравится Новаку, хотя Винчестер более чем уверен, что Кас этого ни разу не одобрит. Дин бы и сам не одобрил, будь на месте агента. Но ему так приятно чувствовать эту пульсацию у себя во рту, горячую влажную пульсацию чего-то твердого и большого, чего-то, что входит до конца и заставляет открыть рот пошире. Кас извивается, его пальцы на ногах поджимаются, а глаза — жмурятся от такого острого удовольствия. Так хорошо и жарко, и чуть-чуть больно, потому что желание уже просто невероятное. – Я... так скучал... по твоему рту, – Кастиэль выдыхает это снова, проводя рукой по щеке Дина, за которой парень только что спрятал головку. Винчестер улыбается вокруг его члена и задает быстрый темп, боль на затылке едва ли может отрезвить, пальцы впиваются в упругую кожу бедер агента почти что до боли, чуть отвлекая. – Мой мальчик, – шепот вырывается из приоткрытого рта вместе с тяжелым дыханием, и Новак ничего не может с собой поделать. Он смотрит, как член исчезает в Винчестере так прекрасно, что перед глазами начинают плясать точки. Кас знает, что когда он кончает, имя Дина само собой вылетает изо рта. Винчестер высасывает его член досуха, а потом выпускает, легко проглатывая всю сперму, которая наполнила его рот. Кастиэль не верит, что за столько времени это наконец-то случилось. Он хочет что-то сказать, почти открывает рот, как вдруг затыкается, ничего даже не пискнув. «Я едва ли не сказал, что люблю тебя». Песня мигом заиграла в голове, та, которую так любил Бальтазар. “Papa Roach” с их “I Almost Told You That I Loved You” - песня, с которой Кас так смущался, а старший брат постоянно напевал, словно назло. Кастиэль поджимает губы, проклинает себя, все, на чем свет стоит, потом видит, как Дин откинулся на спинку дивна, поглаживая собственный стояк сквозь ткань штанов. Новак вспомнил, как в прошлый раз парень довел себя до оргазма сам, лишь делая минет, но сейчас боль в руке явно отвлекала. Поэтому агент, не долго думая, съехал с дивана на пол, натянул штаны и, вглядываясь в красное лицо Дина, в его зеленые глаза, наполненные страстью, уселся между широко разведенных ног парня. – Я задолжал тебе два минета, – шепнул Кас на недоуменный взгляд Винчестера и вернул ему ухмылочку во весь рот. – Я очень ценю людей, помнящих про свои долги, – быстро отвечает Дин, копирует жест агента, проведя по щеке Каса, и раздвигает ноги еще шире, приглашая. Это абсолютно новое для Кастиэля, поэтому он так неумело проводит языком по багровой головке, пробуя на вкус смазку Дина. Честно говоря, Новак явно ожидал худшего, потому что стоит вкусу раствориться на языке, как агента вбирает в себя головку, посасывая, и отмечает, что ему... не неприятно. Ему даже нравится, когда член Дина дергается, уткнувшись в щеку Новака, и Кас помогает себе обеими руками, гладит чувствительную кожу на лобке, оглаживает бедра, вбирает в себя почти что полностью, потому как на всю длину взять не выходит — сказывается отсутствие опыта, из-за чего рвотный рефлекс дает о себе знать; поэтому Кас смыкает свои музыкальные пальцы на основании, двигает кистью руки, вылизывает каждую набухшую венку. Винчестер так развратно стонет, что Кас грозится вот-вот возбудиться снова, но вместо этого он заглатывает наполовину довольно-таки большой член Дина и посасывает, стараясь прятать зубы и использовать только губы, которые, раскрасневшиеся, блестят на свете от слюны и смазки. Новак неосознанно облизывается, как кот, вынув изо рта член, и Дин от этого действия выдыхает, закусив губу, впивается здоровой рукой во взъерошенную шевелюру Новака, стискивает, теряясь в ощущениях. Да, Кас неопытен, да, он делает это впервые, но его старания на лицо! Он прекрасен в своем смущении, он прекрасен, когда прикрывает глаза, он прекрасен, когда целует головку, он прекрасен, когда посасывает ее, он прекрасен, когда так старается отплатить свой долг. Дин открывает рот в немом вскрике, ему достаточно этих неловких движений и раскрасневшихся щек Каса, чтобы оттянуть агента за волосы от своего члена и кончить себе на футболку. На скулу Новака попало лишь чуть-чуть, и Дин заботливо стер белые капельки большим пальцем, а потом шуточно похлопал Каса по щеке. Тот, разумеется, все понял и, смущенно улыбнувшись, ткнул Винчестера в бок, когда сел рядом с ним на диван. – Знаешь, – сказал Кас, откинув голову на спинку дивана. «А я ведь чуть было не сказал, что люблю тебя...» – Новак отпихнул эту фразу в сторону. – Когда пройдет твоя рука, мы устроим родео в моей спальне. ________ * Отсылка к песне Cinema Bizarre – My Obsession.