Stranglehold

Был в вере тверд и знака ждал... Его однажды увидал, Зачем же полюбил красу ночную!? Теперь же связан, трон разбит И нож в его руках блестит, И с губ моих украл он «Аллилуя» Дин очень гибкий, невероятно, слишком сильно, подобно очаровательной черной кошке, еще совсем молоденькой, но уже достаточно хитрой. Глядеть, как Дин прогибается в спине, прежде чем протяжно застонать, как проглядывает небольшая ямочка в прогнувшейся пояснице, как там залегает тень, спрятав несколько веснушек — большое удовольствие, которое порой может заводить сильнее, чем откровенные ласки. У Дина достаточно широкие плечи даже для его молодого возраста, красивые и крепкие, и когда они напрягаются, сквозь упругую кожу проступают соблазнительные мышцы; ниже и ниже, спуститься глазами по его лопаткам, выделенными светотенью, к стройным бокам, к крыльям ребер, проглядывающим сквозь кожу, ниже, туда — к узкой мужской талии, гладкой пояснице, округлым молодым ягодицам. У Дина гладкая загорелая кожа, скорее всего, доставшаяся ему такой от природы, а, может быть, когда-то он колесил по южным штатам на угнанной машине, под палящим солнцем, и загар остался с ним навсегда. Но если взглянуть на крепкий упругий зад, то можно увидеть мраморную белую кожу, с одной-единственной точечкой-родинкой, прямо на левой ягодице; такой соблазнительной, что хочется смачивать слюной, облизывать, кружить вокруг нее языком, делать блестящей на скудном свете настольных ламп, стоявших на прикроватной тумбочке. Кастиэлю жутко нравится проводить по сильной, загорелой спине Дина, очерчивать выпуклые острые лопатки, выделяющиеся при движении тела мышцы, пару царапинок, оставшихся еще с той поры обвала на фабрике — их рельефные бледно-красные борозды, узором украшающие-уродующие упругую кожу. Когда Дин ерзает, задевая оголенным подтянутым животом торс Кастиэля, их тела соприкасаются, обжигая, и поцелуй чуть сбивается со своего привычного ритма. Новак соскальзывает языком с языка Винчестера на его небо, очерчивает ряд белых ровных зубов, и изо рта Дина все еще пахнет той самой морозной свежестью, которую дарит жевательная резинка. Его язык обжигает, когда проводит по губам, когда смачивает своей слюной зубы, сплетается с языком Новака и касается кончиком его щек. Сказать, что Винчестер целует просто ошалело и умопомрачительно, исследуя каждый уголок чужого рта — это не сказать ничего. Его зубки цепляются за нижнюю губу Каса, стискивая мягкую раскрасневшуюся плоть, причиняя острую, сладкую боль, оттягивают, медленно отпускают, продлевая момент; когда все почти что возвращается на свои места, Винчестер сменяет зубы на губы и посасывает губы Каса, с чмокающим звуком, посылая волны странного нечеловеческого удовольствия по всему телу, подобно волнам, окутывающим все тело, погрузившееся в океан. Когда ты находишься рядом с Дином Винчестером, то штиль где-то внутри тебя обязательно обернется сумасшедшим штормом; несмотря на то, что Кас всеми силами старался этого избежать, все так и случилось. Он, правда, был набожен до того, как взглянул в лукавые зеленые глаза, сейчас прикрытые веками с подрагивающими ресницами, касающимися скул и проливающих на них длинные тени. Дин — он как демон-искуситель, достаточно обаятельный, чтобы завладеть любой душой, на какую положит глаз, и затащить ее в собственный ад. Куда-то туда, в агонию этого трепета-фанатизма-нежности-верности. Кастиэль готов был быть верным ему до самого конца; как пешка своему королю. Дин кусает губу снова, она делается буквально белой, но быстро краснеет вновь, и мокрый горячий язык проводит по месту укуса, сглаживая вспыхнувшую боль. Сейчас, когда твое тело, как аномалия, как какой-то распаленный сосуд, каждое ощущение — будь то боль, или удовольствие, или холод — чувствовались особенно сильно, отзывались в каждом нерве, на кончике каждого волоса, на подушечках каждого пальца слабыми покалываниями. Дин оглаживает плечи, проводит руками по шее, задевает кончиками пальцев ключицы, и те места, до которых он смог дотянуться, словно горят адским пламенем. В комнате настолько душно, что Кастиэль чувствует, как капелька пота щекочет кожу виска, скатываясь вниз, по скуле, по линии челюсти; влажный язык Дина, оторвавшись от губ Каса, проводит по дорожке от капельки пота, слизывая ее, и кожа чуть стягивается от его слюны. Его пальцы выздоровевшей руки тянутся к более растрепанным чем когда-либо черным волосам Новака, сильно сжимают в кулак пряди, так, что перед глазами играют звезды, боль немного отрезвляет, Кас чувствует, что Дин всего лишь смотрит на него, при этом выкручивая локоны волос. Он как будто находится в трансе, и его зеленые глаза, затопленные расширенным зрачком, неотрывно глядят на шею Каса, так, что агенту становится не по себе. Почему-то где-то в голове, на корочке подсознания, всплывает жуткий образ Бальтазара, увиденного на кушетке в морге, с горлом, превращенным острым охотничьим ножом в ошметки, и по телу сами по себе бегут холодные мурашки. Взгляд Винчестера отчасти сумасшедший, с зеленой полоской, обрамляющей кромешную черноту. – Дин, – может быть, достучаться сейчас до него почти что невозможно, но Кас пытается, стиснув его бедра пальцами еще сильнее. Дин поднимает на агента свои глазищи, впивается взглядом, страшным и сумасшедшим, как у дикого кота, увидевшего свою долгожданную добычу. – Дин, мне больно. – Голос немного хрипит: ну, как немного — почти что неразличим, как у заправского курильщика. Кастиэль смотрит в его зрачки, как в две дыры в другой мир, и старается отрезвить Винчестера, потому что пальца на затылке сжаты в кулак слишком сильно. Если бы не возбуждение, бурлящее внизу живота, как кипящая лава, все могло бы быть гораздо больнее. Дин все-таки ослабляет хватку, сначала медленно, постепенно расслабляя палец за пальцем, в следующую минуту он уже просто касается кожи головы, массируя ее, и его губы ложатся целомудренным поцелуем на лоб Новака, покрытым испариной пота, блестящим в свете уличного фонаря, стоявшего за окном, в кромешной темноте февральской ночи, о который время от времени с силой ударяется ветер, разбивая снежинки о твердый металлический ствол. Кастиэль думает, что Дин отлично смотрится вот так вот, оседлав его, стискивая своими коленями его бедра. Дин снова целует, с силой надавливает языком на губы, нетерпеливо ждет, пока те для него раскроются, и пальцами старается стянуть с Каса его рубашку. Пуговицы кажутся сейчас слишком маленькими, пальцы их даже не могут зацепить, и Дин сгорает от желания разорвать рубашку к чертовой матери. Он готов схватиться за ее белоснежную, пропитанную потом, ткань, рвануть в разные стороны и открыть себе доступ к тому, чего так желает — к упругой коже груди, к затвердевшим соскам, к крепкому торсу, к мышцам, выделяющимся при каждом движении, к едва различимым кубикам пресса, которые хочется облизывать и выцеловывать до полусмерти. Но Дин чувствует влажные ладони на своих, которые мягко сжимают и отодвигают прочь; музыкальные пальцы, тонкие, с выпирающими костяшками, с тонкой кожей, коротенькими ноготками, умело расстегивают одну пуговичку за другой, неумолимо медленно, издеваясь, распаляя. Дин смотрит на него, как кот, играющий с бантиком — расширенные зрачки, как две бездны, глаза наблюдательны, глядят за каждым движением, осматривают каждый участок открывшейся кожи, и нетерпеливые ерзания заставляют сильнее хотеть. Кастиэль откидывает голову назад, на подушку, смятую и сырую от пота, когда Дин наконец-то проводит ладонью по мышцам груди, очерчивает подушечками больших пальцев ореолы сосков, не надавливая, едва касаясь, даря легкое щекотание. Кас готов поклясться — мир рухнет, если сегодня Дин его не трахнет. Дин горячий, очень, особенно там, внизу — Кастиэль это чувствует, когда хватается за его ягодицы, кое-как проскользнув под жесткую ткань узких джинсов и потянув их вниз, стараясь снять, желательно, вместе с черными боксерами. Ремень изрядно мешает; стоило попотеть, прежде чем Новак сумел расстегнуть тяжелую металлическую бляшку с изображением звезды, обведенной в круг. Дин скулит ему на ухо, опаляя своим горячим дыханием, и проводит мокрым языком по ушной раковине, когда контакт между их возбужденными членами почти что плотнее некуда. Кас позволяет Дину сорваться на рваный ритм, позволяет ерзать на его бедрах, тереться о его ширинку, сжимать пальцами плечи, царапать их, хныкать и постанывать в губы, когда Новак с таким упоением трахает его рот языком. Если бы Дин был шлюхой, Кастиэль бы обязательно на него раскошелился, но прикупил в личное пользование. Кастиэль готов кончить, когда Дин вдруг от него отлипает, переместившись на колени, и тяжело дышит, смотря, как синие глаза сверкают возбуждением в темноте. – Что-то не так? – Новак чувствует, как ему не хватает подтянутого живота, крепко льнущего к его собственному торсу. Холод окутывает, как туман, и Кас хочет вернуть Дина назад, тянется к его рукам, которые сжимают обтянутые джинсами острые колени, но Винчестер качает головой и легко ударяет по его ладони. – Нет, Кас, хватит, – шепчет он то ли себе, то ли своему партнеру. Новак уже собирается спросить, что случилось, не сделал ли он что-либо не так? Но Дин встает с его колен, выпрямляясь в полный рост, не разрывая зрительного контакта, и тянется руками к пуговице на своих джинсах; визг молнии, когда Винчестер расстегивает ширинку, оглушает, подобно грому в ясный день. Он медленно стягивает свои штаны с узких бедер, наблюдая, как глаза Каса стреляют то на его руки, раздевающие парня, то на его лукавые глаза. Даже сейчас видно, как они светятся в кромешной темноте, и Кастиэль сглатывает, облизывает губы, потому что они вмиг стали сухими. В горле засел ком при виде возбужденного члена, обтянутого тканью боксеров, контур которого можно разглядеть, если присмотреться, и мокрого пятнышка смазки на темной ткани. Дин протягивает Касу руку, ждет, пока тот подаст свою, и, мягко сжав запястье агента, подносит его ладонь к собственному стояку, прижимает, так, чтобы Новак предельно ясно понял его намерения. Где-то на кухне упала чашка, Лео ее, наверняка, вдребезги разбил, но это значило бы хоть что-нибудь, если бы волновало хоть одного из них. – Сейчас? – неверяще шепчет Кастиэль, разглядывая Дина и дыша сквозь полуоткрытые губы. Дин резко кивает. – Сейчас. Кастиэлю не нужно повторять дважды: он скулит от того, что ему дозволено, и смещает руку с члена Дина на его левое бедро, мягко сжимая, поглаживая, массируя пальцами, и подводит парня ближе. Кас уже не опирается спиной о стенку позади себя, а чуть отталкивается от нее, принимая сидячее положение, и проводит губами по внутренней стороне бедра Дина, хватается второй рукой за его правую ягодицу, чувствует крепкие пальцы у себя в волосах, а мягкую молодую кожу — у себя под ладонями. Дин медленно гладит его по голове, ерошит и так немаленький «шухер», притягивает за затылок Каса ближе к себе, когда его рот находится в опасной близости от его горящей промежности. Кас готов взять этот прекрасный ровный член в рот хоть сейчас, он желает ощутить его привкус на своем языке, почувствовать, как головка мажет смазкой губы. Дин смотрит на него сверху вниз, гладит по щеке, водит кончиком члена по приоткрытым губам Каса сквозь ткань боксеров. Новаку этого мало, он хочет еще. Поэтому Кастиэль открывает рот шире, наклоняет голову, вбирая в себя головку, и не смеет отводить от Дина взгляда, от его светящихся глаз, время от времени блаженно закрывающихся. – С-сними их, – Новак подумал, что вообразил себе этот хриплый шепот, раздавшийся над его головой. Взгляд метнулся к лицу Винчестера. – Прямо сейчас, – приказал он еще раз, развеивая сомнения агента. И Кастиэль резко сдергивает с него белье, освобождая член Дина от жаркой ткани. – А теперь — соси, – его голос сладкий, приказывающий. И Кас не смеет ослушаться, стонет, открывает губы, послушно заглатывает в себя наполовину и мягко смакует губами, спрятав зубы, пускает по стволу вибрации. Дин стонет протяжно и приторно сладко, его голос, как тягучий мед, хрипит. Ради всего святого, пусть это длится вечно! Но этого уже давным-давно слишком мало, это как наркоману давать пол-дозы после длительной ломки. Их прелюдия слишком затянулась, в долгие пару месяцев. Если бы не упрямство Новака, все самое главное свершилось бы давным-давно. Кастиэль заставляет его упасть на колени: тянет вниз за бедра, слегка царапая их ногтями, сжимает пальцами, в результате чего Дин валится на смятые сырые простыни, ложится на спину, распластавшись чуть ниже подушки; его руки раскинуты над головой и согнуты в локтях, согнуты, как и его колени. Температура в комнате кажется гораздо ниже именно сейчас, когда все тело горит, словно в Аду, когда твое состояние похоже на лихорадку. Если бы не уже больше болезненное возбуждение, Дин решил бы, что у него грипп. Новак вскакивает на колени сразу же после протяжного разочарованного стона, желая успокоить Винчестера, и наспех стягивает прилипшую к коже тонкую рубашку, кидает ее куда-то на пол; вслед летят штаны, но боксеры по-прежнему остаются на нем, несмотря на тугой узел внизу живота и мокрое пятнышко на ткани белья. Он целует Дина, схватившись за жесткие волосы на его голове, а другой рукой оглаживает острое колено; оторвавшись с чмокающим звуком, он расправляет спину, находясь меж разведенный бедер, и смотрит, как Дин на него глядит своими светящимися глазищами. Подушечки пальцев медленно ползут вниз, к лодыжке, по стройной ляжке, чувствуя легкое покалывание от коротких волосков. – Мне нравятся твои ноги, – не подумав, шепчет Кас и поднимается обратно к коленке, запечатывает на ней медленный поцелуй. Дин смотрит из-под полуопущенных дрожащих ресниц и тяжело дышит. – Другие мне говорят, что они кривые, – сквозь стиснутые зубы усмехается он; пальцы на ногах поджались, когда Кастиэль провел подушечками пальцев по внутренней стороне бедра, в опасной близости от мошонки. – Чушь собачья, – уверенно выдыхает агент, ощущая нежную кожу под ладонью. – Не слушай этих глупцов. Дин сдерживается от того, чтобы не вскрикнуть, когда Кас мягко кусает чашечку колена, и закрывает глаза. – Фут-фетишист? – хрипит он, разлепив кое-как веки. Кастиэль усмехается одним уголком рта, как никогда раньше не делал. Дину кажется, что на мгновение его глаза стали черными, но вмиг понял, что это, скорее всего, просто пятнышки, появляющиеся у него перед глазами из-за нехватки кислорода: когда Кас обвивает своими охеренными пальцами горячий ствол, Дин забывается, что нужно дышать. – С тобой не только фут-фетишистом станешь, – фыркает на это Кас и все же опускается губами на член Дина, заглатывая практически до конца и расслабляя горло на максимум, пока головка не упирается в стенку горла. У Дина большой и красивый член, ровный, гладкий, с алой головкой и капельками смазки, обильно стекающими из щелки, поэтому не всегда неопытному Касу удается его принять в себя полностью. В конце концов, отношения с Дином — это его первый опыт, касательно мужчин. Плюс есть в том, что у Новака практически отсутствует рвотный рефлекс. Но он по-прежнему не спец по делу минетов; именно поэтому он зачастую облизывает ствол, как леденец, и посасывает, вобрав наполовину. Но Дин довольствуется и этим. Он скулит и хрипит, тяжело дышит и вскрикивает, когда Кастиэль неуверенно вбирает в рот яички. Он никогда не заходил так далеко, обычно довольствовался только членом, да и то в основном предпочитал работать рукой; но сегодня, видят все святые на Небесах и все демоны в Аду, вечер особенный. У Кастиэля нет ни смазки, ни презервативов, которые можно использовать... кхм... во вполне понятных целях. Но кое-что он дать может: язык, мокрый и горячий, который способен помочь первое время. Кастиэль спускается ниже, раздвинув ягодицы Дина, и несмело касается кончиком языка сжатого колечка мышц. Парень под ним так резко и удивленно всхлипывает, что Новак чуть было не шарахается назад, вон с койки, но даже если бы он так и сделал, сильные пальцы Дина, вцепившиеся в его черную шевелюру, и с места не позволили бы сдвинуться. Дин раздвигает ноги широко, настолько, насколько позволяет растяжка — пока бедра не касаются смятых складок простыни. Кас целует его пульсирующий вход и толкается туда языком — пробно, неумело и неловко. Но Дин выгибается в пояснице похлеще самой пластичной кошки и глубоко, громко стонет так, что, кажется, проходящие мимо их дома в эту ночь граждане услышат. Кастиэль отстраняется почти что сразу и ищет что-нибудь, что может ему помочь. Например, хотя бы вот этот детский крем, который купил когда-то Бальтазар. Там почти что пусто, но кое-что все же удается выжать. Он чувствует холодный крем у себя на пальцах и вот тут-то и случается их небольшой конфуз. А что дальше-то? Нет, Кас был с девушками, разумеется, был! Не ходил же он до двадцати восьми лет девственником! Но если он знал, что и куда там девушкам пихать, то что в таких случаях делают с мужчинами — понять не мог. Тем более, сейчас, когда его мозг по большей части выключен, а все действия чисто по мужским инстинктам. И Дин, разумеется, увидел его отчаявшийся на секс взгляд. Он усмехнулся — не насмешливо, не злобно, а так по-теплому, и чуть приподнялся на локтях, схватив Каса за шею. – А теперь пихай в меня, – доходчиво (как ему показалось) объяснил Дин, на что Кас испуганно на него уставился. – Сначала один палец, потом второй.. Давай, ты справишься! Честно? Кас вообще не был готов к этому! Он думал, что первый их раз произойдет в точности да наоборот, когда Дин будет в него «что-то» пихать! Но оставлять все на полпути было тоже не лучшим концом их вечера. Кастиэль должен был попробовать. Все когда-то делается впервые. Поэтому он несмело дотронулся кончиком пальца до прохода Дина, и только спустя какое-то время протолкнул палец внутрь наполовину. Винчестер, как показалось, и бровью не повел — продолжал себе лежать, молча поглядывая на Каса сквозь ресницы, и только стиснутые в кулак простыни выдавали его беспокойство. Дин давно не принимал в задницу. Честно говоря, достаточно давно, чтобы забыть неприятный дискомфорт от первых двух пальцев. Первый раз, когда Винчестеру удалось познать прелести анального секса, был в двадцать лет, на заднем дворе какого-то задрипанного клуба, пока Габриэль заливал свое горе от неразделенной любви к Динову младшему брату. Все было даже слишком быстро: Дина просто нагнули, заставили опереться о мусорный контейнер и тупо трахнули. Он был смазливенький и достаточно пьяный, чтобы отправиться вон из душного бара вместе с мужиком, лет так на десять старше его самого. Но в этом была лишь его вина, и мужик не виноват, он с самого начала спросил, сколько Винчестеру лет, и если тот ответил двадцать два, то сам на себя нарек беду. Но каждый опыт в жизни (или почти каждый) всегда важен. Дин помнил неприятные ощущения, боль, и как горит задница. И, собственно, все. Сейчас он надеялся, что все будет по-другому. По крайней мере, чувствуя, как Кас заполняет его одним пальцем, он не особо ощущал, что его задницу разрывает на части. Терпимо. Неудобно, но терпимо. Еще бы было удобно, с пальцами-то в заднице! Кастиэль явно был не уверен в себе, поэтому пальцы входили довольно медленно. Он всеми силами старался как-то отвлечься, выцеловывая и вылизывая ключицы Дина, не зная, успокаивает его или себя. Его член по-прежнему упирался в живот Новака, пачкая смазкой, и тот лишь надеялся, что он не опадет. Кас мог только представлять, каково это, когда тебя растягивают. Наверное, не самые приятные ощущения на свете. Но спустя примерно минуту, Дин, видимо, привык, потому что во имя поддержки подался назад, насаживаясь на пальцы самостоятельно. Показывая, что не больно, что привык. Кас кусает его, ощущая, как приятно гладкие стенки ануса обнимают со всех сторон его два пальца, вогнанные по самые фаланги, и представляет, что будет, когда их место займет истекающий смазкой член. Дин хнычет и протяжно стонет, ощущая третий палец и сладко-болезненную заполненность внутри; в прошлый первый раз все было далеко не так, все было гадко и быстро, а сейчас — так прекрасно и тягуче, словно они занимаются любовью, как дорожащие друг другом любовники. Дин кусает губы и тянется к Касу, чтобы поцеловать — он больше не в состоянии сдерживать этот порыв. Кас одной рукой растягивает Дина для себя, другой водит по стройной ноге, ощущая под ладонью борозды затянувшихся ран, царапающих подушечки пальцев. – Я готов, – выдыхает Дин, когда чувствует, что пальцев уже мало, даже если их четыре. Кастиэль не сразу слышит, доходит до него только спустя пару мгновений, когда парень сильно стискивает свои руки на его плечах. – Уверен? – несмело спрашивает он, вынув пальцы и стянув боксеры. – Твою мать, на все двести процентов! – хрипит Винчестер, сверкнув своими глазищами, и комично их расширяет, когда чувствует, как Кастиэль в него входит — постепенно, дюйм за дюймом, и все горит огнем. Пальцы слишком сильно стискивают предплечья Каса, руки которого сместились на Винчестеровские бедра, и немой крик, так и не высказанный, слетает с губ одним вздохом. Кастиэль не может сдержать в себе стона, громкого, обозначающего: «Ну, блять, наконец-то!». Заниматься сексом с девушками, которых Новак забывал на следующий день, и с Дином, с узким, горячим, почти что нетронутым там, — абсолютно разное, отличающееся в своей температуре и объеме удовольствия. Мышцы парня сначала обхватывают член, сжимая, почти что до боли, а потом расслабляются, позволяя делать все, как и хочется. Как должно быть. На третьем толчке Дин скулит и подмахивает ему в такт, на пятом — шепчет имя и кусает шею. На седьмом вскрикивает: «Здесь!» и запрокидывает голову в экстазе. Он сжимается вокруг Новака, прекрасно и так жарко, что Кас не выдерживает и сильно кусает его в плечо, отрезвляя. Ставит красные-красные засосы везде, куда может дотянуться в такой позе: на плечах, на горле, на шее, на груди, после чего кусает соски, целует их, обводит языком. На девятом Дин хрипло хнычет и тянется к своему раскаленному члену, смыкая на нем пальцы. Кастиэль продолжает быстро в него входить, вбиваться, заполнять до конца, то практически выходя, то толкаясь на всю длину. На пятнадцатом Дин громко стонет и изливается себе на живот и грудь, пачкая еще и Новака. Сжимается, слишком прекрасно, и тянет Каса за собой; тот сбивчиво шепчет его имя, кончая глубоко внутри, и царапает стройные бедра, бока, слишком сильно впивается зубами чуть выше ключицы. Нирвана двух идиотов — вот, как она выглядит. Я помню, как раскрыл ты мне, Что прячется на самом дне, С тех пор напрасно новых истин жду я. Но, помнишь, когда был с тобой, Тьма пела нам, словно прибой, И каждый стон наш молвил: «Аллилуя!»* * * * Кас просыпается от настойчивого ора телефона где-то под ухом, в одинокой койке, укрытый одеялом наполовину и с прилипшей простыней к заднице. Он мычит, недовольно морщится, надеясь, что трепетание мобильника прекратиться, но звонящий чересчур настойчив. Рука тянется под подушку, где завалялся его сотовый, и, не открывая глаз, Новак недовольно рычит в трубку: – Что? – немного грубо, но, мать вашу, на часах пять утра! Ладно, двенадцать. Но это ничего не меняет! Новак кое-как разлепляет глаз и глядит на прикроватную тумбочку, на которой расположился будильник. 13:16. – Кастиэль? – Голос кажется смутно знакомым, но сейчас, сквозь пелену сна, Кас явно не может разобрать, кому и что от него в выходное воскресенье понадобилось. Он глядит на дисплей, разблокировав его, и видит «Неизвестно» на том месте, где должен высветиться номер. – Простите? – Кас привстает, ощущая, как ноет все тело. – Это Рик, помнишь, я тебе машину починил? – робко раздается на том конце; Новак потирает глаза, спустив ноги на холодный пол. Около кровати валяется рубашка на пару со штанами, и Кастиэль думает, что их стоит поднять. – Ах, точно, да, – теперь голос снисходительный и довольно добродушный. Он починил Касу машину, и Кас ему благодарен! – Привет, Рик, – дежурно мычит Новак. – Я тебя не отвлекаю? – беспокойно спросил тот, на что Кас поспешил ответить: – Нет, что ты! – не говорить же, что он еще спит? – Что-то хотел? – Я просто подумал.. Может, встретимся? Где хочешь: в парке, кафе, в кино сходим? Сегодня воскресенье, и работает то кафе с огромным выбором мороженого на углу твоей улицы. – Он сказал сбивчиво и быстро, скорее всего, опасаясь, что его перебьют отказом. Кас устало протер лицо и, не открывая глаз, прислушался. Все тихо, следовательно, Дин отсутствует. Почему бы и нет? Рикардо прикольный! – Конечно, во сколько? – Во сколько удобно? – Часов в пять вечера нормально будет? – Супер! Встретимся у того магазина в пять, идет? – Идет. Кастиэль отключается и откидывается на подушку, отбросив телефон. И когда он уже засыпает, погрузившись в дрему, глаза резко распахиваются. Откуда у Рика, мать вашу, его телефон?! _____ * - Отсылка к песне Rufus Wainwright - "Hallelujah"