Stranglehold

Вот, для атмосферы вам, котятки :3 http://cs9343.vk.me/v9343920/16a/TLCA4qCY77M.jpg _____

Похорони все свои секреты во мне, Уйди вместе с невинностью И оставь меня наедине с моими грехами. Воздух вокруг кажется клеткой, А любовь - просто камуфляж, чтобы снова прикрыть ярость.

Кас очнулся от того, что буквально выплевывал кашлем свои легкие. Первое, что Кастиэлю довелось увидеть, разлепив свинцовые веки, — это сливающийся воедино грязно-серо-коричневый туман с элементами тусклого желтого света. Все плыло перед глазами так сильно, что сосредоточиться на чем-либо конкретном было нереально. Он толком не мог разобрать, где пол, а где потолок, поэтому не сразу понял, что его тошнит. Вестибулярный аппарат на какое-то время словно перестал работать, и Кас не мог точно осознать, в каком месте находится. Постепенно, когда первые черты окружающего пространства стали прослеживаться, приходило осознание, что Касу холодно, его буквально колотило, а руки непроизвольно подрагивали, пальцы — каменели. Новак, спустя пару минут беспрерывного моргания и попыток сфокусироваться хоть на чем-нибудь, постарался пошевелить кистью руки, но та лишь слабо дернулась. Под подушечками пальцев почувствовалась бетонная поверхность пола с маленькими-маленькими камешками-песчинками, щекочущими кожу рук. Когда удалось приподнять голову и разглядеть окружающую скупую мебель, состоящую из одного-единственного стола и стула, приставленного к нему, Новак осознал, что с него стянули пальто и оставили в одной рубашке, поверх которой был только вспоротый пиджак, висящий жалкой тряпкой на плечах. Шею жутко ломило из-за полусидячей позы, в которую агент был посажен. Кастиэль пошевелил затекшими ногами и понял, что почти не ощущает пальцев ног — холод февраля пробрался даже под толстую кожу ботинок, замораживая конечности. Новак повернул голову в бок, но та лишь неуклюже приземлилась на правое плечо, хрустнув в шее. Агент поморщился, после чего сплюнул на грязный бетонный пол накопившуюся слюну вперемешку с кровью. Видимо, ударили его не один раз. После того, как Касу удалось хоть чуть-чуть оглядеться, он понял, почему его запястья так болели, и им было настолько холодно. Оказалось, те накрепко скованы тонкой железной цепью, которая уходила куда-то вверх по стене и была, по-видимому, к чему-то старательно приделана. Кастиэль, почти что до конца придя в себя, выдохнул, замечая, как сизый пар выходит изо рта облаком, а затем растворяется в ледяном воздухе. Длины цепи было достаточно, чтобы поднять отяжелевшую руку и провести кончиками пальцев по затылку, обнаруживая на подушечках капельки крови. Поморщившись, Новак вытер руку о белую (серую) рубашку, оставляя длинную красную полосу снизу вверх. Дернув за цепи со всей силы, которую смог найти в не гнувшихся пальцах, Кас осознал, что был прикован достаточно крепко, чтобы не суметь в таком состоянии выпутаться, но будь у него чуть больше сил, он мог бы с легкостью стянуть с себя кольцо из цепей. Его хорошо обучили в академии, прежде чем отправить на службу. Но сегодня, по-видимому, был далеко не его день, поэтому Новак лишь от души выматерился себе под нос и уставился на помещение, в котором находился. Скорее всего, Кас почувствовал, где находится, нутром. Он сразу опознал неряшливую обстановку, обшарпанные стены и запах гнили. Это уже просто въелось в кожу с того далеко-недалекого времени, когда они с Дином встречались тут — на фабрике по производству игрушек, закрывшейся много-много лет назад. Бетонный пол, отвратительное освещение, холод, пробирающий до костей — все это Кас уже прекрасно видел. И это именно то, что тогда его по-своему очаровало: неформальная обстановка, пугающие тени и Дин, живущий здесь, как отшельник. Притащить Кастиэля именно в это место, где они впервые познакомились, было достаточно символично и даже как-то трогательно со стороны Дина. Может быть, это даже что-то значило для него, какой-то ритуал, потому как одну вещь агент знал прекрасно: Хантер — это не тот маньяк, которому нравится калечить жертву. Склад ума именно Хантера устроен как-то по-другому, ему, скорее, нравилось наблюдать за беспомощностью жертвы, а не за тем, как кости ломаются, и как медленно жуткая агония уродует лица людей. То, что преступник притащил Новака на фабрику, сковал, предварительно избив, и оставил одного-одинешенька, говорило о каких-то отдельных намерениях этого человека. Возможно, только возможно, Кас хоть когда-нибудь что-то для него значил. В общем, опознать окружающую обстановку не составило труда. Кастиэль постепенно, когда зрение стало более-менее приходить в норму, заметил дряхлый стол, едва ли державшийся на ножках из-за своей хрупкости, обыкновенную свечу, горящую тусклым пламенем, время от времени дергающимся, и одинокий стул, приставленный к столу. На спинке стула висело черное пальто, которое Кас тут же опознал и пожалел, что по стечению обстоятельств вынужден сидеть на одном месте и, фактически, в одной позе. Честно говоря, все это было превратно. Кастиэль многое бы отдал, лишь бы не находиться здесь сейчас. Самое страшное в просиживании часов там, на том бетонном полу, морозя задницу, было даже не то, что легче легкого можно заработать себе обморожение. Гораздо опаснее сейчас казались мысли, появившиеся, стоило Новаку задать себе первый осмысленный вопрос: «Какого черта?» Фактически, Кастиэль сам загнал себя в могилу, так как прекрасно знал, с каким огнем играет. В конце концов, любое животное чаще всего подвержено инстинктам. Аналогично этому, человек предоставлен своим эмоциям и принципам, и, по сути, выбирая между агентом и своими приоритетами, Дин выбрал второе: это было очевидно, потому как он оставил Каса тут, постепенно замерзать и страдать. Словно оставить на съедение пираньям. И осознание даже не того, что Новак так налажал с выбором любви всей жизни (даже если это любовь выбирает нас), хуже всего было осознание того, что Дин буквально накануне всей этой заварушки слезно просил прощение и рыдал, утверждая, будто ради Каса способен прекратить. Он по крайней мере давал Кастиэлю надежду. Словно наркоман скажет «все будет хорошо, парень, я обязательно завяжу!», а спустя пару часов отправиться покупать новую дозу. Новак желал доказать Дину, что поможет ему остепениться, что не все еще потеряно, в конце концов, никогда не поздно, но тот развеял все эти убеждения одним-единственным точным ударом по затылку и позволением замерзнуть заживо на этой треклятой фабрике. Дин сказал громкое «НЕТ» и продолжил свой кровавый путь. Осознание, что все старания, вся любовь, которая была нацелена на отогрев сердца Дина, прошли впустую, сжигало само по себе. Медленно, верно, изнутри. Словно Кас залпом выпил кислоту, и постепенно, начиная с пищевода, его внутренности растворялись. Новак не знал, сколько конкретно прошло времени, прежде чем хлипкая дверь открылась. К тому моменту сам Кас уже окончательно пришел в себя и старался хоть как-то отогреться, используя руки, растирая кожу под рубашкой, и ноги, обтянутые тканью брюк, кое-где порванных. Человек в кожаной куртке, на которой играло отражение от пламени свечи, зашел внутрь небольшого помещения и молча прошествовал к столу, проверяя, не нужно ли тащить новое средство освещения. Воск со свечи стек еще не до конца, поэтому парень выпрямился и взглянул на Каса. Тот старательно всматривался в лицо, спрятанное под капюшоном, тем не менее, разглядеть что-либо не вышло: вошедший стоял против света, в полу-затемненном помещении, что способствовало полной его анонимности. Та тень, которую отбрасывал белый капюшон, закрывала все лицо, не позволяя разглядеть ничего, лишь слабые черты лица, которых Кас, в силу своего ослабленного и все еще двоившегося зрения, не видел. Но, несмотря на все эти факторы, Новак все равно чувствовал, кто это. Внутри все сжалось, органы скрутило, а желудок завязался в тугой узел — мужчина перед агентом выглядел так жутко, что будь это фильм ужасов, один из тех, что Дин заставлял смотреть, он был бы тем самым «страшным главным злодеем». Кастиэль точно не знал, что вошедший Хантер собирается с ним делать. Не было заметно, что тот настроен враждебно — его кулаки не были сжаты, он просто глядел на стол, словно видел там что-то, и в его глазах (если бы Новак их видел) отражались блики от огня. Мужчина постоял так полминуты, очарованный горением пламени, затем, словно отойдя от транса, повернулся к Касу, который все это время старался понять, какого хрена здесь происходит. – Дин, какого, нахуй, черта ты вытворяешь? – голос сильно хрипел. Новак его даже не узнал поначалу, но Хантер словно не слышал ни единого слова. Он подошел и терпеливо стал проверять, хорошо ли прикованы цепи к какой-то железной хрени, влитой в стену. Чуть дернув, мужчина довольно отметил, что все держится отлично и наклонил голову, смотря мимолетным взглядом на агента, находящегося на уровне ширинки, ну, или чуточку пониже ее. – Немедленно отвяжи меня, – глухо прорычал Кас, когда страх услужливо уступил место раздражению, после чего хрипло закашлялся, ощущая, как легкие неприятно скручивает в груди от кашля, рвущегося наружу. Видимо, он пролежал здесь достаточно много времени, чтобы успеть заработать намеки на грипп или как минимум простуду. – Эй, ты!.. Каса заткнула рука, облаченная в кожаную перчатку, которая накрыла рот и чуть сжала, заставляя молчать. Новак промычал что-то и дернулся, после чего все же затих, понимая, что с такими травмами и слабостью во всем теле скорее походит на жалкую муху, которую вот-вот прихлопнут газетой, превращая в одну сплошную кляксу. Отвратительное чувство, стоит заметить. Хантер подождал, пока Новак зло сверкнет на него глазами исподлобья, нехотя замолкая, и только тогда, кивнув сам себе, отошел, плюхнувшись на крякнувший стул. Находясь рядом с мужчиной, Кас чувствовал легкий запах бензина от его куртки. Он до сих пор легонько щекотал нос, даже когда Хантер отошел к стулу и упал на него, при этом умудрившись не уронить капюшон с головы и не посмотреть Касу, мать вашу, в глаза. Кастиэль зло на него зыркнул. Так зло, насколько это возможно. Тем не менее, это чувство тут же испарилось. Новак просто сжал зубы до скрежета, после чего, наклонив голову назад, легонько оперся ею о стену, так, чтобы не потревожить затянувшуюся рану. Он не знал, сколько времени прошло и сколько еще осталось сидеть здесь. Стоит ли отсчитывать минуты до своей смерти или пока повременить с этим? Хантер был очень молчалив. Даже слишком. Он не говорил какие-то гадости, не издевался, не пытался уличить Новака в его чрезмерной доверчивости и пустой надежде в лучшее, льющей буквально через край. Он просто молчал. И эта тишина была гробовая, она была страшнее, чем если бы сейчас Дин нес всякую сумасшедшую чушь и точил свой клинок на глазах у Каса. Лучше бы он ходил вокруг да около, как хищник, играющий с жертвой, лучше бы он болтал не умолкая, чем позволял Кастиэлю мариноваться в собственном соку. – Что ты делаешь, дурак? – Кас еще на что-то надеялся, говоря это? Потому как слишком очевидно, что да. – Мы все еще можем все исправить, слышишь? Все хорошо, Дин, я тебя прощаю, детка, только развяжи меня, и мы вместе уйдем отсюда? Ну?... Новаку казалось, что он по крайней мере разговаривает с маленьким ребенком. Его голос звучал слишком ласково и нежно, учитывая их непростую ситуацию. Тем не менее, как бы там ни было, он все еще надеялся, что лучи его любви, посылаемые Дину, доберутся до его сердца, и «та часть его» услышит мольбы о помощи. Но как Хантер сидел на одном месте, непрерывно рассматривая Каса, угнетая долгим, слишком долгим молчанием, так и остался сидеть. Было так тихо, что слышно, как капли где-то капают и разбиваются об пол. – Дин, ты же знаешь, что я тебя лю... – он замолчал, облизывая губу, когда Хантер поднял руку и показал «тш-ш-ш», а затем потянулся в карман куртки и достал оттуда моток скотча. Мол, не заткнешься — заткну сам. Кас не знал, рисковать или нет. – Что же ты молчишь, родной? Чего молчишь? Что же, в собственном соку маринуешь? А, ублюдок? – Кас громко сглатывал всякий раз, как чувствовал металлический привкус во рту, плюс ко всему ему было реально страшно — не за себя, а за то, что Дин его не услышит. За Дина. За то, что он, возможно, до конца увязнет в этой грязи. А Кастиэль уже не поможет, потому как бездыханный будет валяться на чертовом полу чертовой фабрики. Но его опасения подтвердились: Хантер поднялся на ноги, взял скотч, положенный на стол, подошел к Касу, нашел краешек липкой ленты, наклонился, с громким взвизгом отклеил нужное количество скотча и только собирался аккуратненько приклеить его Новаку на рот, как кто-то постучался в дверь. Мужчина сразу же выгнулся, уставившись на хлипкую дверцу, после чего взглянул разок на Каса, положил скотч на стол и вышел из комнатки. Вот так вот просто. Ничего не сказав. Кас был уверен, что Дина позвал Габриэль. Это было более чем очевидно. Кас не знал, сколько прошло времени с того момента, как он вновь остался один. Он просто сидел и глядел то на злополучный скотч, то на горящую свечу, бесконечно размышляя: да или нет? Стараться что-либо сделать или не стоит? В конечном счете, он уже знал, что проиграет, но не мог решить, нужно ли предпринять попытку бунта. Он хотел бороться потому, что все еще любил Дина и был уверен, что ЭТО чувство уже никуда не денется. Это его удавка, которую он саморучно завязал на своей шее, постепенно затягивая, а сейчас настало время лишь прыгнуть с табурета. Так чего же Кас ждет? * * * Он пришел гораздо позже, но Кастиэль не мог точно сказать, спустя час или пару минут, или полдня. К тому времени, как хлипкая скрипучая дверь вновь отворилась, являя измотанному взгляду Новака мужчину в той же куртке, пленник уже был уверен, что остался на фабрике совершенно один. Сквозь усталость и плохое самочувствие он слышал какие-то шорохи за дверью, слышал, как кто-то шастает туда-сюда, шаги, скрип половиц лестницы. Кас уже не был уверен тогда, что все еще живой — из-за того мороза, который его пробирал, он чувствовал, что голова начинает ныть, а рана только все усилила. Тошнота время от времени подкатывала к горлу, но Новак ее подавлял, надеясь, что сидеть рядом с лужей рвоты ему не придется. Хантер стоял в дверном проеме какое-то время, прежде чем прошел на прежнее место возле стола и уселся на стул. Как в первый раз, только сейчас что-то изменилось: он напевал. Тихонько, без слов, лишь какая-то мелодия доносилась до ушей Кастиэля, который не особо мог опознать ее, так как был абсолютно выжат и измотан. Он кашлял сильно, так, что, казалось, готов выплюнуть легкие, и порой тошнота достигала ужасающего предела. – Дин, родной, слышишь? – глухо проговорил Новак, когда понял, что больше не в силах терпеть головную боль, разрывающую его сознание на части. – Прекрати ты это наконец! Я уже не могу больше... – Кастиэль давно скатился вниз по стене и лежал на ледяном полу, не чувствуя холода — его кожа была примерно такой же температуры, позволяя привыкнуть. Зубы плясали в безудержном танце, клацая друг о друга. Господь Всемилостивый, если Ты есть, пусть уже все закончится. Кастиэль уткнулся лбом, покрытым испариной, в пол. Температура его тела скакала от ужасно ледяной до противоположной, и сейчас он понимал, что снова потеет из-за подскочившего жара. Новака ощутимо лихорадило — его глаза блестели, а вид был откровенно жалким. – Достань свой поганый нож и воткни его мне в глотку, раз так желаешь это сделать, а не трать попусту время, – прохрипел он, глядя в пол. Больше вынести всех этих «гляделок», мыслей и боли не представлялось возможным. Тишины. Мертвой, оглушающей тишины — еще час наедине с самим собой, холодом и болью Кас просто не вынесет. Он отключался пару раз, но на такие ничтожные мгновения, что и считать их смешно. Такое ощущение, словно Кастиэль сидел, скованный цепями, вечность. Но Хантер не сделал ничего, что помогло бы Касу — он только подошел и с силой ударил его ногой в лицо, наотмашь, так, что перед глазами заплясали звезды. Последние четыре месяца Кастиэль Новак был морально истощен. Смерть Бальтазара, уход из жизни отца и погоня за маньяком его изрядно потрепали. Было лишь вопросом времени, когда он, оставшись в одиночестве, сможет наконец отпустить груз ответственности за месть, а внутренне умереть окончательно. Если хорошенько приглядеться к Касу на протяжении всех этих четырех месяцев, начиная с восьмого ноября, когда погиб брат, и заканчивая сегодняшним числом (какое оно там? Двадцать восьмое? Двадцать девятое?), можно было увидеть, что он практически сгнил на почве своей нарастающей любви к Дину и осознанию, что, по сути, у них вовсе нет никаких шансов на что-либо хорошее. Мэг давно уже увидела эту серость на его лице, но говорила о ней нечасто. В конце концов, у нее точно так же было чувство такта и сочувствие к своему напарнику — он был для нее важной составляющей обыденной жизни и тем самым другом, которого лучше не отпускать, но она отпустила. Кастиэль точно не знал, когда конкретно произошел тот момент, в который он до конца потерял связь со своей внутренней жизнью. Тогда, когда Дин сказал, что ненавидит, или тогда, когда он хорошенько ударил по голове? Хантер ударил пару раз, после чего отступил. Кастиэль вовсе ничего не понимал, что творится и где он, и все, что слышал, лишь через пелену какого-то забытья, не фильтруя все это. – Райское, райское блаженство, сердце бьется — бьется, как щегол в руке, счастье здесь и все тревоги вдалеке, когда в танце мы с тобой щека к щеке, – глухо донеслось до слуха, но мозг уже не мог точно понять, чей это голос и кто поет песню, хрипло смеясь после этого небольшого припева. Преступник закурил — это Новак ощутил по запаху, ударившему в ноздри, но он все еще не мог полностью вздохнуть, так как кровь, идущая из носа, этому препятствовала. Хантер затянулся, улыбаясь, и взглянул, как Кас уже совсем не предпринимает никаких попыток подняться, хотя бы пошевелиться. Он был абсолютно выжат, казалось, он может умереть лишь от этого. В горле встал ком, мешающий кашлю, который разрывал легкие, вырваться наружу. Кас почти не услышал, как к нему подошли, но после ощутил это — как ему ломают пальцы. Это отвратительное, болезненное чувство, но Новак не смог даже по должному сопротивляться или хотя бы отодвинуться. Кости хрустели, боль разливалась по телу, но пока что не так ощутимо — шок сделал свое дело. Кас только раскрыл рот, где виднелись зубы, окрашенные в красный из-за крови. А потом все прекратилось. Поначалу Хантер выглядел так, словно давит муравьев, сверху вниз глядя на то, как пальцы агента ломаются, как будто был маленьким ребенком. Но вдруг снова постучали в дверь — этот звук Кас выловил из массы шумов в голове, и давление на ладони грязной подошвой кроссовка прекратилось. Новак более-менее расслабился, когда преступник, кинув окурок рядом с его лицом, отошел. Он взял скотч со стола и заклеил Касу рот, через который он все это время хоть как-то дышал, и поспешно вышел на зов Габриэля. * * * – Кас? Кас, слышишь меня? – легкие хлопки по лицу были почти что нежными — знакомые руки аккуратно приводили в сознание, но Новак не был уверен, что сможет прийти в него. Тем не менее, сон-забытье, в которое он провалился, помог — энергия в теле все же прибавилась. Правда, боль, пробившая от сломанных пальцев, затуманила разум почти что сразу. – Эй? – Дин, убедившись, что агент более-менее пришел в себя, осторожно отодрал скотч от его разбитых губ, вызвав стон боли. – Кас? Вставай, нужно идти, – холодно сказал Дин — по крайней мере, всеми силами старался придать голосу как можно больше сдержанности, несмотря на то, что чувство вины его буквально переполняло. Что же он натворил? – Дин, – прошептал Новак, когда смог разглядеть его. Он видел, как Винчестер хмурится и разглядывает нанесенный им ущерб. – Нет, Дин, нет... – отчаянно застонал Кас, судорожно поднял здоровую руку, затекшую под весом собственного тела, и вцепился в руку парня, которая аккуратно оглаживала скулу. Лишь на секунду на лице преступника отразился ужас и величайшая на свете вина, после чего он взял себя в руки, сжав губы, и грубее, чем нужно, тряхнул Каса, поднимая вверх. Тот всхлипнул от боли, но поднялся на ноги, колени которых тут же подогнулись и Новак оперся о стену. По-видимому, убийца все же кое-как подлатал его рану на затылке — иначе агент просто не выжил бы. Стоило подняться, как Кас понял, что цепи с взвизгом упали на пол, освобождая затекшие запястья. На них виднелись синие следы от синяков, но Новаку это показалось такой мелочь по сравнению с пробитой головой и сломанными пальцами, что и сравнить стыдно. Дин нетерпеливо дернул его за больную руку и пихнул вперед себя, приставив дуло пистолета к его макушке. – А теперь иди.

Поэтому, если ты любишь меня - позволь мне уйти. И сбеги еще до того, как я об этом узнаю, Мое сердце слишком мрачное для нежности, А я не смог бы убить в нем то, чего там никогда не было, Оставь же меня наедине с моей судьбой. Если я один - мне некого ненавидеть, Я тебя просто не достоин. Моя улыбка давным-давно не принадлежит мне, Но если когда-нибудь я смогу что-либо поменять... Надеюсь, я об этом не узнаю.*

______ * - отсылка к песне Slipknot - Snuff.