Stranglehold

Ты знаешь, ради чего стоит сражаться? Когда это не стоит того, чтобы умереть? Перехватывает ли у тебя дыхание И чувствуешь ли ты, что задыхаешься? Боль перевешивает гордость? И ты ищешь где бы спрятаться? Кто-то разбил твое сердце? Ты разрушен.*

Дин никогда не говорил Кастиэлю, что нуждается в нем или что любит его. Кас говорил, причем совсем недавно, но он не был уверен, что оказался услышан. Вполне возможно, все это была какая-то игра, о которой сам агент не знал. Может, он толком не знал, что сам во что-то играет. Но Дин точно играл, и ему, похоже, было очень весело. Дело в том, что «горбатого могила исправит», и это скорее факт. Кастиэль до последнего надеялся, что к Винчестеру он не относится: тем не менее, просчитаться оказалось гораздо легче. Он мог быть готовым к этому, но отказался от такой возможности, надеясь. На лучшее. Кас кое-как смог прийти в себя лишь тогда, когда Дин вывел его за дверь и велел идти по длинному коридору, переступая мусор и всякие доски, выступавшие из пола. Ноги, мелко дрожа под тонкой тканью брюк, испачканных во многих местах, включая бедра, колени и голени, подкашивались, но Новак изо всех сил старался не упасть, потому что дуло пистолета, упирающееся в спину, выглядело достаточно убедительно. Кастиэль знал любовь, которая никогда не состарится, а сейчас осознал, что она просто умерла, вот и все. В нем не умерла, а в Дине — да. Это было видно по его глазам, которые непрерывно следили за окружающим пространством, выглядывая что-то. Кастиэль не знал, куда они идут и что вообще происходит — в его голове была куча мыслей, которых он так не хотел обдумывать, но тем не менее, они все равно сами собой считывались. Винчестер шел медленно и постоянно оглядывался по сторонам — словно ожидал, что из-за поворота кто-то вот-вот выпрыгнет. Новак не мог точно понять, в какой части здания они находятся. Он старался оглядываться по сторонам, но вокруг было слишком темно, чтобы что-то увидеть. Капюшон Дина спал и сейчас болтался у него сзади. От куртки пахло сигаретами, и Кас был практически уверен, что совсем недавно Винчестер выкурил не одну сигарету. – Ты совсем не жалеешь об этом? – спросил Кас, не до конца формулируя свой вопрос из-за каши в голове. Он точно не понял, что спросил — первое, что слетело с языка, а он не стал фильтровать, так как до конца сдался. Он прогорел на своей любви всей жизни, как прогорают на глупом бизнесе. – Я думал, ты говоришь правду, – Кастиэль смотрел перед собой. Он говорил вслух или же нет — сам понять до конца не мог. Но он хотел быть уверенным, что Дин его слышит. – Ты всегда говорил неправду или только вчера? Дин терпеливо молчал и сопел себе под нос, снова высматривая кого-то позади, когда ему показалось, что кто-то крадется за ними. Кас старался не упасть на пол и не умереть прямо там. Дин в очередной раз велел ему прижаться к стене, пока сам проверял, не ждет ли их неведомый враг за очередным поворотом. Кас его не ненавидел. И все тут. Его любовь — это та самая, которая никогда не стареет. Тишина все еще давила на мозги — Новак не слышал от Дина больше ни единого внятного слова, кроме ругательств, когда сам агент спотыкался, или тихих приказов идти быстрее. Касу лишь на мгновение показалось, что они идут к выходу, но какая-то часть его была уверена, что выход абсолютно в другой стороне. Новак не представлял, что с ним будет дальше, но он молил Бога, чтобы все прекратилось как можно быстрее. Он уже просто не может выдержаться так много всего за один раз. Дин игнорировал его отчаянный бредовый хрип и продолжил куда-то идти. Все, что было нужно, Кас уже сказал — еще тогда, когда они только вышли из коридора. И что ненавидит, и что желает все исправить, что готов простить, что Дин «Ублюдок, которому никого не жаль», но Кас ни разу не сказал, что жалеет об их встрече. Дин велел спуститься по лестнице и вскоре оба оказались на большой площадке, как тот зал, в который попадали сразу после входа, но чуть поменьше и потемнее. Кас не видел ничего на расстоянии вытянутой руки и мог лишь чувствовать, что Дин идет рядом. Что он по-прежнему рядом. Кастиэль чуть дергается, желая вырваться, потому как прикидывает в уме, что если потрудиться, можно сейчас сбежать от Дина в этой темноте. Он не сможет видеть, куда следует стрелять, благодаря чему у Новака будет хотя бы один-единственный шанс спастись от всего этого кошмара. Но он не учел того, что силы почти что на исходе: Дин сильнее и не отпускает, крепко вцепившись в руку. Поэтому Новак спотыкается, стискивает зубы, но ползет следом. Когда они пробрались в точно такое же помещение, пройдя через крепкую зеленую дверь, Дин вдруг встал как вкопанный и дернул Новака за рукав, призывая тоже остановиться. Агент стоял впереди, но не мог точно понять, что происходит. В этом зале было светлее, чем в предыдущем — здесь по крайней мере был свет от фонарей за окнами и кое-какие старые лампочки под потолком, мигая, горели. – Что? – спросил его Кас, шепотом, не оборачиваясь, и лишь потом, когда пистолет Дина был направлен на темноту, осознал, что не так. Впереди них, в метрах двадцати, стоял еще один человек — его силуэт четко вырисовывался в тусклом свете лампочек. Он пригляделся. – Рик? – недоуменно переспросил Новак, когда смог рассмотреть знакомого человека. МакКой подошел ближе, легко улыбаясь, и, казалось, с небольшой одышкой. Словно он долго-долго бежал и вот, наконец, прибыл в нужное место. – Боже, Кастиэль! Слава богу я нашел тебя, – сказал он, словно Дина не было здесь. Но тот все еще продолжал стоять рядом. И он вдруг вцепился Новаку в рукав, отводя агента назад, и преградил ему путь к Рику рукой, вставая перед ним. Словно старался от чего-то защитить, но Кас не мог понять, от чего. – Не подходи к нему, Кас, он только лжет и больше ничего, – проговорил Дин строгим голосом, неотрывно глядя на МакКоя. Его пистолет уже был направлен в сторону Рика, что очень и очень нехорошо. Винчестер прислушивался, как кот, навострив уши. – Что ты здесь делаешь? – Кас только тогда посмотрел на Рика чуть подозрительно, в конце концов, подозревать его учили весь курс, прежде чем позволить служить в ФБР. – Искал тебя, я кое-как сумел выследить этого ублюдка, прости, что пришел слишком поздно, – виновато закончил Рик. Но Винчестер только сильнее нахмурился. Было такое ощущение, что Рикардо уверен: его не тронут. Могло показаться, что вокруг этого парня есть какое-то магическое поле, которое спасет его от пули в случае чего. Дин выглядел воинственно, тем не менее, никак не решался спустить курок, чему Кас был рад. Он не желал, чтобы человек, который, по сути, просто оказался слишком самонадеяннее, чем нужно, пострадал или даже умер. Еще одна смерть не входила в планы Новака на сегодня. – Не подходи, или я тебя продырявлю, – зло зарычал Винчестер, стоило МакКою сделать маленький шажок в его сторону, Новак не знал, что ему следует предпринять. Рик пришел за ним сюда, проделав немалый путь и сейчас сильно рисковал. В гневе Дин ужасен, а если подумать, то именно на МакКоя Винчестер так мечтал обрушить всю свою ненависть. Кастиэль до сих пор помнил, какими яростью и презрением светились зеленые глаза Винчестера, стоило тому завидеть сцену поцелуя Каса и Рика. Но дело было в том, что МакКой, по сути, ни в чем не виноват: просто он, по-видимому, позволил симпатии перерасти в нечто большее, раз сунулся сюда, осознавая, на какой рожон лезет. Смерть Рика не входила в планы Новака, даже если тот не собирался в дальнейшем бросаться этому парню на шею План пришел молниеносно. Новак даже не успел его до конца обдумать, пользуясь тем, что Дин переключил свое внимание на Рика и чуть ослабил хватку на рукаве Каса. Агент, призывая к силам свою природную ловкость, натренированную годами, резко вырвался из рук Винчестера и решился на все это. Он, переборов в себе боль и усталость, резко развернулся и выпнул пистолет у Дина из рук, ударив того с ноги в точности по его правой руке, после чего также моментально пнул в колено, не слишком сильно, чтобы можно было навредить, но достаточно, чтобы, не ожидая такого, Дин повалился на корточки. Оружие сделало сальто в воздухе, прямо над их головами, и с грохотом повалилось на бетонный пол фабрики. Новак подлетел к нему, успев схватить за ручку, и положил палец на курок, предварительно проверив, на предохранителе он или нет. Всего на секунду на лице Дина отразилось смятение, после чего он сжал губы в тонкую линию, с ненавистью смотря на то, как Рик кивает Касу. Новак направил дуло пистолета на Дина, держа того на прицеле, и отошел в сторону Рикардо, прикрывая его. – Подними руки так, чтобы я видел, Дин! Все закончилось, – глухо скомандовал Кас, смотря, как Винчестер зло сверкает глазами, но руки поднимает. Внутри Новака все скрутило ужасным спазмом: он хотел отпустить Дина как тогда, чтобы тот скрылся и успел убежать. Но сейчас это точно было невозможно. Все действительно было кончено. – Кас, прекрати, верни мне его, – попросил Дин, чуть раздраженно. Новак ничего не ответил, сильнее сжав ручку пистолета и стиснув губы от той боли, которая в нем разливалась. Он сейчас целился в самого дорогого на свете человека, собираясь убить его, но жизни других людей не должны были быть потеряны даром. Так вышло, что Новак стоял чуть поодаль от обоих парней и они создавали некий треугольник. – Послушай, – успокаивающе сказал Винчестер, – ты просто не ведаешь, что творишь. – Это ты не ведаешь! Ты свихнулся, Дин, погибли ни в чем неповинные люди, нам следует положить этому конец, – Новак облизал губы, говоря это. Ему было реально плохо. – Ты зашел слишком далеко. – Вот именно! Думаешь, ты все знаешь, Кас? Ни черта, Новак, признайся, что ты и понятия не имеешь, что за дерьмо тут творится! – рыкнул Дин, щурясь, но продолжая стоять на коленях. – Я знаю лишь то, что пора со всем этим «дерьмом» кончать! Ты болен, Дин, и я бы отдал все, чтобы сейчас отпустить тебя, но погибнут другие. Всего пару минут назад я готов был принять смерть от человека, который меня изувечил, но я не могу позволить тебе убить невиновного! Тебе нужно лечиться, послушай, экспертиза признает тебя невменяемым, я это точно знаю, давай ты просто сдашься, лучше психушка, чем тюрьма! – отчаянно прокричал Кастиэль, но все еще хрипло. У него было два варианта: либо сейчас нажать на курок и списать убийство опасного преступника на самозащиту, либо скрутить его сейчас и отравить на экспертизу к психиатру. И лучше бы Новак выбрал второе. – Прекрати! Ты несешь чушь, я совершенно здоров, а ты не ведаешь, что творишь, ты ничего не знаешь! Верь мне, Кас, верь, ты же меня знаешь, ты обязан поверить мне, сейчас настоящий убийца за тобой, он прямо рядом, а ты ему позволяешь стоять здесь и ухмыляться! – Я ВЕРИЛ тебе, Дин! – гаркнул агент, когда его эмоции уже били через край, потому что сейчас Винчестер казался как никогда сумасшедшим; глаза защипало, но Новак сдержался. Он зло сжал губы, пока смотрел на парня, продолжая целиться в него. – Я тебе верил. Всегда верил, Дин, не верь я тебе, мы бы сюда не пришли, – тише сказал он, переходя с крика на шепот. – Я всегда выбирал тебя, но ты перешел черту. Дин тяжело вздохнул. – Отлично! По-твоему, как он тут оказался? Думаешь, я настолько глуп, чтобы привести за собой ХВОСТ? Кас, верь мне, ты не можешь сейчас отпустить его. Убьешь меня — оставишь убийцу в живых! Новак непроизвольно нахмурился. – Прекрати, Дин, это уже не смешно, – устало проговорил агент, но на МакКоя все же взглянул. – Кас, поверь мне. Ты же меня знаешь! Убей его, нам обоим станет легче! Он во всем виноват! Он убил твоего брата! – Винчестера словно прорвало, и его уже было не заткнуть, он гневно смотрел на МакКоя и поливал его грязью, казавшейся Касу клеветой. Но что-то внутри него перевернулось. Он вдруг понял, что что-то не так, вдруг понял, что до сих пор чувствует, как делает все неправильно. Он перевел пушку на Рикардо, сам не контролируя свои действия: он был запутан и напуган. С таким он еще не сталкивался. Рик нервно облизал губу, оказавшись под прицелом. – Он лжет, Кастиэль, все, что делают убийцы вроде него — это лгут, – уверенно заявил мужчина, став серьезнее. – О нет, Кас, ты прекрасно знаешь, что я прав! В глубине души ты уже все понял! Пристрели же его, ну! – Дин даже чуть дернулся от своей речи в нетерпении и злости, но Кас вовремя вернулся в прежнюю позицию, целясь в Дина. – Ни с места! – рыкнул он. – Это грязная ложь, – шикнул мужчина позади агента. – Посуди сам, Кастиэль! Все очевидно! Он игрался с тобой, пойми. Та надпись, помнишь? «Будь моим навсегда»! Кто, по-твоему, это написал? Разумеется, этот гаденыш! Он думал, что раз имеет смазливое личико, ему все дозволено, – ненавистно выплюнул Рик, глядя в упор на Дина. Тот только весь напрягся, стараясь сдержаться, чтобы не накинуться на парня прямо здесь. – А ну заткнись, ублюдок, – прорычал Винчестер как лев — тихо, но отчетливо и угрожающе. Но МакКой только хмыкнул. – Правда глаза режет? – фыркнул тот, прежде чем повернуться к Касу. – Все очевидно, Кастиэль. Ты должен свершить справедливость, – сказал он ему низким голосом. Новак сжал пушку в руках, смотря, как Дин качает головой. – Нет, Кас. Тогда убей нас обоих. Если умру я, убийца останется на свободе. – Чушь! Бред! – кажется, на мгновение самообладание МакКоя дало трещину: он нервно сжал кулак, когда понял, что страх переполняет все его существо. – Он все время лжет, не слушай этого выродка, пристрели его, тогда мир станет чище! Новак, казалось, слушал все через пелену какого-то забытья. Он мог сказать, что точно ненавидит Хантера и всем сердцем любит Дина, но ему достаточно сильно льстило то, что Рик пришел за ним сюда, в пекло. Ему хотелось наконец все закончить, ему хотелось свободы, ему хотелось, чтобы груз ответственности рухнул. Он помнил, как они с Дином впервые повстречались: на этой самой фабрике, только в другом крыле, тогда, когда парень казался чем-то неземным, настолько красивым, что Кастиэль думал, будто бы спит. Признаться, Новак был просто очарован им: его дерзостью, наглостью и красотой, молодой и свежей красотой, которая казалась самой очаровательной на свете. Кас помнил, как лукавые зеленые глаза Дина, особенно большие и красивые, светились азартом и желанием ринуться в бой. Кас помнил его лицо совсем рядом со своим, когда Дин впервые прижал его к стене, предварительно отобрав пушку. Как приставил револьвер агента к его же глотке, грозясь прострелить ее насквозь. Кас помнил, как руки Дина крепко его держали: всегда. Тогда, когда они впервые поцеловались, тогда, когда они шли по непроходимым коридорам фабрики, тогда, когда Дин впервые сделал ему минет, даже тогда, когда Кас ушел, Винчестер продолжал незримо держать его на плаву. Единственной целью был он. И Новак так упрямо шел к этой цели, что забыл все на свете. Он хотел бы, чтобы все это было сном, но это по-прежнему реальность, которую Кастиэль ненавидит. Он помнит, как крепко сжимал его руку в тот момент, когда сердце Дина остановилось. Те несколько минут пока он не дышал казались вечностью, столетиями. Новаку почудилось, словно его сердце тоже остановилось, хотя тогда он еще не до конца понимал, как любит этого парня, он просто желал его и просто хотел его оберегать. Кастиэль помнил все это, словно это было вчера. То, как они обнимались, как целовались, как занимались сексом — все, что нужно и что, по сути, не обязательно помнить. Кас хотел отдать ему жизнь. Он рассчитывал, что это та самая любовь, не знающая старости. Не знающая смерти или чего-либо еще. Он готов был умереть от руки Дина, но не был готов подарить Дину смерть. Он любил его. Все еще. До конца. До одержимости. А сейчас он должен был его убить. Должен был выбрать: невиновный и справедливость или любовь и неправильный выбор. Кастиэль хотел пустить пулю себе в голову, потому как не имел сил выбрать между правильным и неправильным, когда вдруг кое-что понял. Он сжимал пистолет, когда вспомнил, кем является Хантер. По сути, он знал этого человека наизусть. – Постой-ка... – тихо прошептал Кас, уставившись на пистолет в своей руке. Он долго смотрел на него, пока Дин недоуменно глядел на самого агента, точно также, как и Рик. Стальное оружие было ледяным, таким удобным и... огнестрельным. Новак стрельнул взглядом с Дина на Рика. Каса вдруг как током прошибло. Почудилось, что он понял все и ничего. Он шокировано уставился на Дина, считывая эмоции на лице того, после чего, еще попялившись на пистолет в своих руках, направил дуло пистолета на Рика. – Откуда тебе известно про надпись? – холодно прошептал он, пока удивленно таращился на него. – Ты сам мне сказал! – уверил Рик. Кас знал, что он лжет. Потому как после того происшествия они с ним ни разу не виделись. Кас мог решительно сказать, что не имел возможности сказать что-либо ему, тем более ЕМУ. – Я ничего тебе не говорил! – рыкнул на него агент, сильнее стискивая пистолет, после чего шепотом спросил: – Ты? Все стало более, чем очевидно. Новака прошибло жаром, когда он произнес то уточнение. Рик переменился в лице, становясь холодным и надменным, когда агент произнес ту заветную фразу. Хантер. – К вашим услугам, – ледяным тоном продекламировал он, понимая, что больше врать и выкручиваться нет смысла. Он уже ничего не сможет соврать. Великий гений саморучно себя сдал. Одним неверным словом. Мир рушился! – Он убийца, Кас, – подал голос Дин, голос, который сочувствовал. Кас нахмурился. – Зачем? – шепнул Новак, глядя в глаза, отливающие золотом. – Зачем ты... это все делал? К чему? Весь этот спектакль? – он правда желал знать. Он слишком сильно страдал, чтобы сейчас просто пристрелить этого ублюдка. – Жестокость, как и всякое зло, не нуждается в мотивации — ей нужен лишь повод, – тихо проговорил Винчестер, стоя на месте. Кас сжимал пистолет, готовый в любую минуту убить выродка «Рика» на месте. – Вот-вот, послушай, что твоя потаскуха говорит, – фыркнул «Рик», надменно приподняв голову. – Брось, Кастиэль, ты же все с самого начала понял, ты чувствовал меня, ты знал, кто я, и ты меня принял . Я знаю, что ты меня любишь. Не отрицай очевидное, – мужчина ему слабо улыбнулся, но это не та улыбка парня, который помог с машиной. – Это бред, – шепнул Новак. Сломанные пальцы и боль в них забылась. – А вот и нет! Кастиэль, мы можем быть счастливы вместе, – заверил Хантер, улыбнувшись. – Я буду всегда рядом. Я тебя никогда не оставлю. Слышишь? Эта молодая шлюха уйдет, а я буду всегда с тобой. Ты ему не нужен, а я в тебе нуждаюсь. Понимаешь? Мы будем счастливы. Мы уедем отсюда и всегда будем вместе, – уверенно говорил «Рик»; его рука ползла куда-то в карман, пока ее обладатель был уверен, что Кас заворожен глазами убийцы, и это, впрочем, было правдой. – Я так тебя люблю, прелесть моя, – заверил его мужчина. – И ты меня любишь, я знаю. Не бойся этой любви. Тебе всего лишь нужно убить эту суку и все будет хорошо, слышишь? Мы спишем все на него, а потом будем всегда вместе. Я клянусь, родной, только дай мне руку, – он протянул ладонь, облаченную в перчатку, и с какой-то одержимостью в глазах глядел, как Новак смотрит на ладонь. Кастиэль слышал, как Дин сказал «Не смей», но все равно завороженно сделал шаг в сторону Рика. Он почти не дышал, болящие пальцы забылись. Новак опустил пушку, собрался сделать шаг, увидел, что МакКой довольно улыбается, после чего резко поднял пистолет, готовясь выстрелить, но услышал вскрик Дина: – Берегись! – и вскоре удивленно таращил глаза на пространство перед собой. Он почувствовал адскую боль в плече. Только спустя какие-то секунды он опустил голову и смог рассмотреть, как по грязной рубашке расплывается пятно крови, а нож наполовину торчит из его тела. Дин с ужасом смотрел, как агент упал на колени, после чего осел на пол. Хантер молниеносно сорвался с места и убежал куда-то наверх, решаясь скрыться от преследования. – Кас! Боже, Кас! – закричал он, подлетев к Касу, оглядывая рану расширенными глазами. – О нет, о нет, о нет, – как заколдованные начал твердить Винчестер, не зная, что делать. Ну, он конечно знал, что делать, но не мог сейчас контролировать себя. – Господи, нет, – прошептал он, а в конце сорвался на громкий крик. – Ты его упустишь, – хрипло сказал Новак, стараясь, чтобы глаза не слипались. Дин не мог понять, что тот шепчет, потому как сам находился в неком трансе. – Кас... – Ты упустишь его! – громче повторил агент, после чего передал Дину в руку пистолет и сжимал не гнувшиеся пальцы парня вокруг рукояти. – Давай, детка, я тут полежу, – прохрипел Кастиэль, чуть усмехнувшись. – Но... – Иди, Дин! – грозно зарычал Новак. Винчестер сжал губы, сдерживая эмоции, после чего, опустив голову, кивнул и сорвался с места, схватив пистолет, после того как сказал «Гейб с тобой побудет». * * * И вот, Кас в конечном счете лежит здесь. Ему трудно дышать, еще сложнее - говорить. Внутри все скручивается в тугой неразрывный узел и душит, душит, душит. Кровь стекает по груди, красная и липкая, пропитывая рубашку насквозь, оставляя огромное ярко-алое пятно в области правого плеча, там, где зияет рана. Ему и больно и смешно одновременно, органы делают сальто вперед, а сердце, которому сейчас хуже всего, постепенно, медленно, но верно, останавливается, замедляет свой ход, все тише и тише шепчет-бьется где-то в груди, продырявленной, кажется, насквозь. Нож торчит наполовину, стоит дернуться - и острое охотничье лезвие, которое так Дин когда-то нахваливал, с красивыми латинскими буквами, порвет еще одну ткань. Ноги то ли немеют, то ли вообще отпали - единственное, что может Кас с уверенностью сказать: он их не чувствует. Ну, вообще. Совсем. Он вроде как старается ими шевелить, и что-то даже выходит, но то, как они волочатся по грязному полу, не ощущается. Кастиэль изредка тяжело сглатывал, когда чувствовал, как металлический привкус во рту становится еще более ощутимым. – Эй, парень, не смей отключаться! – говорит Габриэль, тот самый Габриэль, которого Кас считал ублюдком; он крепко держит Новака в правильном положении и не позволяет потерять сознание. – Слышишь меня? Держись! Но Кас медленно уходит в забытье. Понимает, что умер. * * * Дин нагнал его лишь спустя пару минут, когда Хантер, не подозревая этого, зашел в тупик. Тот долго глядел на стену перед собой, пока не понял, что попался, что это действительно его конец. Мужчина стоял к Винчестеру какое-то время спиной, пока не повернулся всем корпусом и не ухмыльнулся отвратительной ухмылкой. – Дин Винчестер, – сказал он с громким хмыком. – Рад вновь тебя видеть. – Азазель Лукер, – холодно ответил Дин в его манере. – А вот я тебя — нет, – парень снял пистолет с предохранителя, чего не успел сделать Новак, и направил дуло Азазелю точно между глаз. Тот интенсивно дернулся от звука щелчка, но не двинулся с места. Его ухмылка продолжала покоится на лице. – Чего так невежливо? – поморщился Лукер, пока Дин сжал губы, прошипев в ответ: – Наконец-то я нашел тебя, один на один. – А ты искал? – с поддельным любопытством удивился Хантер, что неимоверно бесило Винчестера. – И сейчас я тебя убью, монстр, – Дин словно не услышал его кривляний: себе дороже, если он будет не обращать на па Азазеля никакого внимания; для этого существа запудрить человеку мозги — простое дело. – А твой дружок здесь? Потому как твой ФБР-ровский трахаль тебе уже не поможет, – холодно усмехнулся Азазель, увидев, как в глазах Дина отразилась боль и желание положить всему конец, тем не менее, тот держался. – Не переживай: я тебя саморучно прибью, как клопа, ты — настоящее чудовище, которое сейчас получит то, что заслуживает, – глухо прошипел Винчестер, делая взгляд ледяным. – Я все про тебя знаю. – А ты думаешь, ты был чист? – спросил Азазель, глядя своими золотисто-карими глазами в зеленые глаза Дина. – Думаешь, ты у нас послушник? Думаешь, ты тут безгрешный? – Слова резали, как тупой нож, когда пальцы Винчестера сжались на рукояти ствола сильнее. Лукер долго смотрел в лицо парня, искаженное ненавистью. – Ты считаешь, это я про тебя все не знаю? О нет, милый. Мне все известно. – Заткнись, урод, – прошипел он, как змея. – Ты убивал ни в чем не повинных людей! Ты убил моих родителей! Ты свихнувшийся сукин сын и сегодня ты получишь по заслугам. – Не бросайся громкими словами. Собаки, которые громче всех лают, убегают самыми первыми. Думаешь, я не знал, что ты смотрел на меня? Тогда, в парке? Когда я ошивался около фабрики? Когда я гулял с твоим бойфрендом? Кстати, как он там? Он успел узнать перед смертью, как ты вытер об него ноги, сделав приманкой? Наш малыш Дин соскучился по родителям, смотрите-ка, даже любовничком своим пожертвовал, – саркастично и с издевкой проговорил Лукер. После чего его тон вдруг сменился на тихий и понимающий: – Я не хотел его убивать, но мне пришлось. Ты же все понимаешь. Ты ведь точно такой же. Мы похожи, Дин, мы — одно целое. – Закрой рот, ты лжешь, – выплюнул Винчестер, когда желание нажать на курок стало просто крышесносящим. – Ты ничего не знаешь. – Нет, дорогуша, нет, я о тебе все знаю. Думаешь, ты один такой ловкий и догадливый? Ты один такой гений? Я видел тебя всякий раз, как перерезал людям глотки; в твоем кармане лежала пушка, но ты никогда не применял ее. Ты мог спасти всех, кого не спас, но ты этого не делал. Знаешь, почему? – прищурившись, Лукер холодно вглядывался в лицо парня, пока тот не имел возможности остановить преступника. По сути, он был прав: Дин такой же свихнувшийся ублюдок, как и он сам. То, что Азазель на пределе, говорили его сузившиеся зрачки, блестящие глаза, лихорадочное облизывание пересохших губ и срывающийся голос, скакавший от тембра до тембра. Обычно все эти факторы выдавали человека, который уже смирился со своей участью, до конца понял, что потерян, что это конец, и что есть лишь один-единственный шанс — тянуть время до максимума, чем Лукер и занимался. В очередной раз облизав нижнюю губу, он пылко продолжил. – Тебе нравилось, да? Ну неужели никогда не возникало желания повторить? Не лги себе, Дин! Мы можем сотрудничать. Ты это знаешь. Тебе выгодно. Потеряв меня, ты потеряешь смысл жизни, твоя шлюха мертва, а твой дружок лишь поддержит! Мы можем так же бегать друг от друга всю жизнь! Разве не истинное веселье? Разве не лучше, чем тюрьма или психушка?! Разве не лучше, чем спиться в одиночестве?! Скажи, Дин! У тебя есть выбор. Я дарю тебе его! ДАРЮ! – Я тебя никогда не прощу, слышишь? У тебя не было своего детства, так ты отнял мое! Ты настоящий выродок. И я рассчитываю на то, что если есть Ад, тебя будут жарить на сковородках вечно. И твой подарок мне ни к чему. Я не убивал тебя по одной причине: не был уверен, ты это или Аластар, так что заткнись! Я ни в чем невиновен! – Винчестер прекрасно понимал, насколько он лукавит: на самом деле, он был виновен не меньше, чем Азазель. Он позволял людям умирать, в то время как мог спасти их лишь одним нажатием на курок. Тем не менее, Дин заколдованно следил взглядом, как Лукер перерезает людям глотку, и даже не предпринимал попыток помочь. – Ты знаешь, что я прав, крошка, – холодно сказал Азазель, надеясь, что весь это разговор усыпит бдительность Дина — Хантер отлично умел чесать языком, это ясно даже Винчестеру. Он хотел еще что-то ответить, но его опередили: послышался такой же щелчок, как и пару минут назад, только уже около его уха. Дин кое-как скосил глаза и сглотнул. Аластар был чем-то похож на Азазеля, но поменьше, чем это было с тех пор, как Дин видел братьев в последний раз. Тогда Азазель был брюнетом, а сейчас перекрасился в блондина. Именно поэтому тогда, когда Винчестер застал Кастиэля целующимся с Лукером, он не сразу смог узнать своего заклятого врага в том светлом мужчине, которого увидел: когда Азазель убил родителей Дина, мальчику было одиннадцать, слишком мало, чтобы хорошенько запомнить ненавистную внешность, а в минуту, когда они мимолетно встречались три года назад, в Вирджинии, Дин не был до конца уверен, что видит именно Азазеля. Но сейчас он точно убедился в этом. Винчестер не убил Лукера тогда, на глазах Каса, лишь потому, что был уверен: лучше агента не вплетать во все это семейное дерьмо Дина, в которое он уже вплел Габриэля. – Аластар, – сказал Дин, когда почувствовал ледяное дуло пистолета у виска. Младший Лукер стоял сзади, так близко, что Винчестер ломал голову, каким образом ему удалось оказаться настолько рядом, оставшись незамеченным. – У тебя же есть своя собачка? Ну вот, и у меня есть! Правда, братишка? – Азазель посмотрел на Ала доминирующим взглядом, отчего младший Лукер сжал губы. Дин знал этот взгляд и знал жест, который Аластар сделал: чтобы догадаться, в чем тут дело, не нужно было прибегать к использованию магии. Дин много раз видел такие взгляды у всяких отморозков, которых встречал по мере продвижения за братьями Лукерами. – Пристрели его сейчас же и покончим с этим, – скомандовал Азазель, наблюдая за братом, как тот повинуясь смотрит на него исподлобья. Дину нужно было решать быстрее. Он знал, что Ал никогда не ослушается старшего брата — это их детский кодекс, продержавшийся до сих пор. – Не нужно, Ал, – Дину нужно было что-то быстро придумать, чтобы не остаться с простреленной башкой. – Я все знаю. * * * Азазель рос в неблагополучной семье. Так думали не только учителя из его никудышной школы, но и соседи, постоянно треплющиеся по этому поводу. Все началось тогда, когда его отец Говард впервые избил их с братом мать, но вполне возможно, что даже гораздо раньше. Как бы там ни было, к тому времени, как Азазель — старший сын в семье — стал разумно мыслить, он осознал, что взгляды, которые бросают на него все вокруг — не очень хорошие взгляды. По крайней мере, он мог насчитать пару тройку косых взоров со стороны учителей и примерно сотню со стороны одноклассников. Азазель был не особо болен, чтобы можно было бить тревогу, но он неплохо отставал в развитии. Читать он научился только к десяти годам, что очень разочаровывало его бабушку. Бабушка была хорошая, ее звали Шарлотта, но Азазель называл ее просто «Ба». Это у него была некая привычка, выработанная за многие года, что он провел в обществе своей старушки. Он мог признать, что, если бы можно было выбирать между родителями и бабушкой, он выбрал бы второе, даже сейчас, через множество лет, если бы Шарлотта была жива, он бы вернулся к ней, потому что она была его домом. Но Шарлотта мертва уже двадцать лет, поэтому Азазель не очень любил вспоминать о ней. Но иногда он себе такое позволял. В далеком детстве, когда Аластара еще не было и в проекции, Азазеля часто спихивали на Шарлотту просто потому, что та была одинока и вполне могла обеспечить внуку внимание, чего не могли дать родители. Лукер до сих пор не может понять, была ли Шарлотта его родной бабушкой или одной из тех, что была не прочь посидеть с чужим ребенком, так как ни один из родителей Азазеля никогда не называли Шарлотту мамой. Морисса называла ее «старой дурой», а отец Говард — мамашей, что звучало без особой любви к ней. Но самое главное, что ее любил Азазель. Он был всегда не особо высоким. В четырнадцать лет он едва ли превышал роста в сто шестьдесят сантиметров, и это было довольно пагубно для его возраста, потому что в ту самою пору подростки начинали становиться ублюдками. Сейчас, конечно, все это дело обстоит гораздо хуже, но тогда тоже было не сахар оказаться коротышкой: парни в его классе давно были на несколько голов выше. Но Азазель гордился тем, что одним махом мог выбить зуб любому сверстнику или даже громиле из двенадцатого класса. Все это либо было заложено в его генетическом коде, либо частые примеры со стороны отца ему неплохо подсобили — Азазель и сам не знал. Но его также дразнили по поводу странного имени и непривычного цвета глаз. Морисса — мамочка Азазеля — была шлюхой. Это знали все. Весь Лоуренс. Азазель до сих пор помнит выражение своего лица, когда он увидел, как мамочка сосет какому-то незнакомому мужику, и, возможно, он уже на тот момент ненавидел ее. Это было что-то сильнее его, влившееся в кожу. Иногда Азазель еще видит это во сне: то, как мамины губы скользят по чужому стволу, и как мужик — ужасный и вонючий дальнобойщик — трахает ее в рот, хватая за волосы. У Мориссы были длинные светлые волосы, которые до того момента Азазель считал очаровательными, а после стал думать, что они похожи на солому. Ему время от времени виделось в кошмарах блаженное лицо матери, залитое спермой, и собственное тяжелое дыхание, образовавшееся из-за ужаса, переполнявшее все его существо. Азазель точно не помнит, сколько ему было на тот момент. Может быть, десять или чуть побольше, но точно помнит, что убедил себя в нереальности той сцены, которую застал. Как будто весь его приход домой раньше обычного, стоны сверху, мама, стоявшая на коленях и усердно сосущая — плод его больного воображения, которое старается его уничтожить. Это почти что получилось, потому как «все, что случилось тогда в комнате, навеки останется в комнате». Это была какая-то собственная молитва на ночь. Азазель повторял ее непроизвольно, чисто в подсознании, когда совсем уже усыпал. Его мать была шлюхой, и с этим уже ничего не поделаешь. Азазель не мог до конца понять, любил Говард Мориссу или же нет. Он много пил и мало работал, тем не менее, считал себя кормильцем и принимал все лавры этой должности на свой счет. Он часто орал о том, что «кормит этих мелких ублюдков», подразумевая своих детей, и терпит в доме шалаву, указывая на мать, что, впрочем, всегда заканчивалось одним и тем же — дракой, погромом в квартире и парочкой синяков тут да там. Морисса его ненавидела, а Азазель боялся. Аластар был слишком маленький для всех этих чувств, но, наверняка, уже что-то ощущал. В десять лет Азазель осознал, что это такое — по-настоящему ненавидеть и бояться собственного отца. До того момента он лишь побаивался своего папу, но Говард всегда был слишком жестоким и злым мужчиной. Возможно, не пей он так сильно, то по-прежнему что-либо понимал бы, а так же если бы Морисса была нормальной женщиной, скорее всего, их семья так не страдала бы. Плохая жена в доме — всегда к беде. Говард слишком много пил, чтобы в состоянии алкогольного опьянения что-либо понимать. Азазель помнил, как отец повалил его на пол кухни и стал бить кулаками по лицу, иногда пиная в живот. На тот момент старший сын был еще слабым и низким мальчиком, который мог лишь закрываться руками, оберегая живот и лицо так старательно, насколько только мог. Он помнил цепкие пальцы отца, удерживающие его, и сильные удары по всему телу. Азазель точно не помнил, чем разозлил Говарда, он и до сих пор не может этого понять, но, кажется, в тот момент мужчина вполне серьезно намеревался повесить сына, потому что кожаный ремень, обмотанный вокруг тонкой детской шеи, выглядел достаточно убедительно. Азазель знал, что у него осталась отметина на шее еще на многие годы вперед, и он не знал, было ли хорошо то, что бабушка Шарлотта, заглянувшая в гости, тогда спасла внука от неминуемой гибели. Но сейчас бабушка мертва, точно так же, как и отец, а сам Азазель, иногда недоумевая, где же в тот момент была его мать, предпочитал не вспоминать о том инциденте. Аластар родился немым. Он появился на свет, когда Азазелю было шесть лет. Он был маленьким, худеньким и слабым еще тогда, когда достиг восьмилетия. Отец ненавидел его с того самого момента, как ему исполнилось три года, и он по-прежнему не проронил ни слова. Старший сын в семье говорил уже тогда, когда ему исполнилось полтора года, а младший был молчалив и настолько незаметен, что порой вся семья забывала о его существовании, если Аластар только не сидел в общей гостиной на полу за просмотром старых мультиков по дряхлому телевизору. Он рано начал читать и знал таблицу умножения наизусть уже к пяти годам, но не мог проронить ни звука. Азазель тогда гордился тем, что все еще остается на первом месте в глазах отца и что имеет полные права издеваться над младшим братом без криков матери по этому поводу, а сам Аластар не мог пожаловаться на доставучего брата, так как не только не имел такой физической возможности, но и не располагал правом. В отличие от Азазеля ему не повезло в плане взглядов их отца на эту нелегкую проблему. Говард надеялся вырастить хоть одного нормального ребенка, но второй получился хуже первого. Аластара назвали в честь палача Ада, так как отец был уверен, что в будущем его младший сын кем-то станет; но к трем годам все поняли, что тот скорее походил на крысу Преисподней, чем на гремори: на большее его просто не хватало. Он был чересчур худым и бледным, его черные волосы всегда стояли дыбом, сколько бы Морисса их ни причесывала, а колени были сбиты в ссадины чисто по привычке. В отличие от брата, Аластар располагал черными глазами и острым носом. Несмотря на то, что эти двое были достаточно похожи, их все равно одевали практически в одинаковую по цвету и фасону одежду, что просто до чертиков бесило Азазеля. Унижать и ненавидеть Ала было модно, по крайней мере, в их семье. В школе у него вроде даже были друзья, пара неудачников, точно таких же, как и он сам, но дома он по большей части считался обузой и нахлебником, который, по сути, никогда не окупит старания родителей его вырастить. Он вроде как был немым калекой и не имел права голоса, плюс ко всему Аластар также был признан подкидышем. Говард знал, на ком женится, кем является его жена, поэтому мысль о том, что Ал не его сын, буквально влилась в его мозг, став одним целым, и ее оттуда уже было не выкурить. Аластар не винил Азазеля в его чрезмерной жестокости — он просто был таким с детства, с этим ничего не поделаешь. Если бы он начал проявлять родственные чувства, потерял бы авторитет в глазах одноклассников и — что самое страшное — наличие хорошего мнения со стороны отца, что было для Азазеля верхом Ада. Говард считал его «любимым сыном», тем самым, который в будущем «найдет себе хорошую бабу и будет чего-то стоит в этой жизни», что ни разу не могло отнестись к Аластару. Когда Алу исполнилось десять лет, Говард пил особенно много, даже чаще, чем было до этого. Может, все это было вызвано каким-то своими внутренними переживаниями или же на почве проблем на работе. Аластар знал только то, что его отец не просыхал и преимущественно не показывался на работе, иначе его бы выперли оттуда, узнав о пьянстве. Это были восьмидесятые года, которые Аластар помнит особенно хорошо, несмотря на то, что ему тогда было десять лет. В Канзасе были проблемы с безработицей, которая коснулась и Говарда в какой-то мере, но Лукер был до сих пор уверен в виновности отца и никого больше. Тот променял единственное место заработка на бутылку дешевой водки, так что грешить на непутевых работодателей было слишком уж самонадеянно. Аластар узнал, что его мать шлюха, когда однажды в десятилетнем возрасте сидел на крылечке, гладя кошку. Кошка была бездомная, поэтому вполне естественно, что ее шерсть была далека от красоты и шелка. У нее были громадные желтые глаза с вертикальными зрачками, тощее тельце, острые лопатки и выпирающие позвонки. Аластар помнил ее полосатую шерсть и тонкий хвост. Ал любил кошек, особенно таких — ласковых и чуточку блохастых, но родители строго настрого запрещали ему заводить свою кошку. Именно в тот момент, когда он гладил это драное создание, послышался такой шум в доме, что кошка, навострив уши, перестала мурлыкать, а позже и вовсе убежала с рук. Морисса выбежала на улицу в чем мать родила. Она кое-как прикрывалась тканью простыни, которую успела сцапать из рук мужа, но этого было явно недостаточно. Говард тогда только-только пришел с работы, и, быть может, он планировал сделать все это весь день. Аластар мог молиться, что ему удалось ухватить такую удачу, как не попасться отцу на глаза как раз в тот момент, когда он был в состоянии бешенства. Азазель, которому на тот момент исполнилось шестнадцать, и он превратился в «симпатичного хулигана», на кого обычно вешаются все дуры-девки, считая, что это модно, сидел за столом и выкуривал отцовскую сигарету с позволения Говарда, решившего, что его сын уже достаточно взрослый. Аластар видел скандалы родителей, обычно они били посуду или друг друга, но в этот раз все было более страшно. Он даже не мог точно сказать, что сильнее его напугало: кричащая и плачущая на всю улицу мать или матерящийся отец, который размахивал кулаками, угрожая. Темно-синий забор вокруг их дома был недостаточно высоким, чтобы проходящие мимо люди или соседи напротив не увидели этой сцены. Морисса была полуобнаженной и велела Говарду отдать ее одежду обратно, но отец, который сам был в белой майке и спортивных штанах, лишь продолжал что-то орать. Когда он повалил ее на землю, пиная ногами везде, куда попадал, крича: «Ах ты грязная шлюха, ах ты шлюха, я знаю, с кем ты спала прошлой ночью», Азазель флегматично наблюдал за этой сценой своими отливающими желтизной глазами и продолжал затягиваться, выпуская изо рта белый дым. Он продолжал курить даже тогда, когда Говард размахнулся и пнул мать в живот, наблюдая, как та корчится. Если бы у Аластара была возможность помешать тому ужасу, что произошел — он бы помешал. Но на тот момент, будучи маленьким слабым ребенком, было весьма рискованно соваться в драку родителей: Говард, не заметив его (или даже если заметил), легко смог бы прибить на месте, не поведя и бровью. В конечном счете, мать сильно ударила отца по голени, отвлекая, и вскочила с земли. Она схватила упавшие на землю из кармана Говарда ключи от машины и, прыгнув в авто, куда-то умчалась. Аластар только и видел что удаляющуюся машину, уезжающую в горизонт. Все, что смог в тот день умного делать Ал — это не выходить с чердака, который обжил, и не показываться на глаза отцу. Морисса Лукер подала на развод, когда Азазелю было семнадцать, а Аластару — одиннадцать. Принять это решение ей оказалось очень просто, если брать в учет год проживания отдельно от семьи и наличие нового ухажера Грегори из Калифорнии. Говард был не против дать ей развод, но он продолжал ее ненавидеть, чему научил и старшего сына в совершенстве. К тому моменту, как Азазель, ненавидящий и боящийся в душе отца, видел мать в последний раз, он вылил на нее немало грязи, назвав «блядской сосалкой» и «самой уебищной матерью в этом гребанном мире». Аластар со слезами обнимал равнодушную Мориссу за шею, которая неловко хлопала младшенького сына по худой спине, но Азазель быстро оттащил его от женщины, сказав, что теперь вымоет брата с мылом. Аластар не винил Азазеля в его чувствах к матери; он и по сей день не винил, просто был уверен, что это чисто его позиция, но иногда думал, что понять можно всех. Морисса долго терпела скандалы и издевки, проживая с Говардом под одной крышей и выращивая детей, запуганных им же. Миссис Лукер — которая впоследствии развода вернула девичью фамилию Дель — была отвратительной матерью, но ее тоже можно было понять: жить с непросыхаемым пьяницей, избивающим собственных детей — нелегкий труд. Морисса считала, что, издеваясь над своими домочадцами, Говард показывал свое превосходство над ними, так сказать, «кто в доме хозяин». Аластар смог хоть чуть-чуть понять мать, единственное, за что он ее ненавидел — это за то, что она, будучи женщиной, оставила своего младшего сына на растерзание двум людям, ненавидящим его, в другом штате на другом конце страны. Возможно, возьми она его с собой в Калифорнию, ход жизни конкретно Ала сложился бы совершенно по-другому. Но случилось так, как случилось, и, в конечном счете, он остался жить с отцом и братом, которых одинаково боялся. Азазель не любил лишний раз вспоминать Мориссу, за что Аластар его не винил: старший брат просто не смог понять женщину, которая трахалась в родном доме с чужими мужиками буквально при собственных детях, совершенно этого не стыдясь. Понятие «Мать-шлюха» - это собственная детская травма Азазеля, которая сделала его мозги набекрень еще в десять лет. Ненависть к женскому роду была просто убивающей, она исходила от него, как сильный запах, чувствуемый не носом. Барьер, который Азазель себе возвел — чисто его заслуга. Впервые Азазель серьезно избил Аластара, когда последнему исполнилось четырнадцать: на тот момент их жизненное положение было довольно шатким — отца как всегда уволили с работы, старший сын не мог приносить деньги в дом один. Аластар и хотел бы помочь, но был еще слишком мал для этого — ему необходимо было учиться, чтобы был хоть мизерный шанс выбраться из захолустья, в котором он жил, несмотря на то, что Азазель не одобрял его стремления. – Куда тебя, жалкого калеку, возьмут, ну, сам подумай? – морщился старший всякий раз, как речь заходила об отъезде. Возможно, он не намеренно губил мечты брата: он считал, что раз ему ни черта не досталось в этой жизни, то почему все всегда Алу? Аластар помнил, как Азазель вломился в его комнату, непривычно пьяный (обычно к алкоголю он испытывал лютую ненависть), и сразу же повалил младшего брата на пол со стула, вызвав ужасный скрип половиц и хриплое аханье не ожидающего этого маневра Ала. – Ах ты сука, родился на мою голову, жалкая калека, урод, выродок, – единственное, что Азазель твердил, пока с силой бил ногами. В тот день Азазель сломал брату ребро и оставил на спине огромнейший синяк, след от которого сохранился до сих пор. Ал убедил медиков, к которым его привезли, что гематомы, разбитый нос и сломанное ребро — это последствия падения с их крутой лестницы, а не следы от кулаков старшего брата. Говард эту версию охотно подтвердил. Систематические избиения — это первое, к чему привык Ал с самого детства, но раньше обычно отец прикладывал руку с огромным ремнем или просто сжатым кулаком к его детскому телу. Но к двадцати годам Азазель дорос и до этого; он не делал таких масштабных избиений, как в первый день попытки, но Алу немало доставалось. – Поганый ублюдок, ущербная тварь! Азазель пинал его и один раз даже ударил стулом. Он был зол на весь мир, и его можно было понять. Аластар не хотел винить его, но он его боялся; он даже не ненавидел. – Я же люблю тебя, слышишь? – Азазель сам поднимал брата и клал на кровать, когда тот сам не мог. Он приносил полотенца, смоченные холодной водой, и протирал ссадины. Он казался таким заботливым в те минуты, что Аластар вмиг ему все прощал. В конце концов, они по-прежнему были братьями, и Ал все равно его любил. Год спустя после первого избиения Ала, Говард умирает. Так получается, что он засыпает под столом после очередной одиночной пьянки лицом вверх и захлебывается в собственной рвоте. Азазель рад его смерти, точно так же, как и Ал. На тот момент старшему брату уже есть двадцать один год, поэтому, оформив нужные документы, он берет позволение отправиться с Аластаром в Калифорнию, где, по их мнению и воспоминаниям, должна была жить Морисса. Азазель не горел желанием ехать к матери — он по-прежнему ненавидел ее — но нужно было свалить на кого-то Ала, по крайней мере, он так считал первое время. Они взяли старенький «Кадиллак» отца и поехали своим ходом, взяв самое ценное и по-быстрому продав дом. Денег было только на первое время, но Азазель рассчитывал, что они понадобятся только ему — по слухам, Морисса жила далеко с не бедным мужиком Джошем Смитом (о Грегори уже не шла и речь) и обязана была (чисто по материнским инстинктам) приютить одного из своих сыновей. Алу было пятнадцать — Азазель не решался брать его с собой в ту дорогу, в которую собирался. Но Мориссе было наплевать на сыновей и на то, какая судьба их ждет. Она пожала плечами, когда завидела на пороге Ала и Азазеля, дала им денег на первое время и выпроводила восвояси. К тому моменту бабушка умерла уже давным-давно; оставить Ала было некому. Несмотря на то, что, учитывая его возраст, Азазель мог сдать парня в детдом, старший решил отказаться от этого и по-быстрому оформил опекунство, доплатив взятку органам опеки. Ему нужна была шестерка, но Ал хотел верить, что брат берет его с собой из-за родственных чувств, вспыхнувших в его черном маленьком сердце. Это довольно смелое заявление, но оно грело душу ледяными ночами в скрипучих кроватях задрипаных мотельных номеров. Младший Лукер не мог понять, как его мать, которую он обнимал после развода родителей так сильно, отказалась принять его назад. По всей видимости, ей изначально не нужны были ее сыновья, но Аластар понял это слишком поздно. Они скитаются с Азазелем по дешевым мотелям и мелким подработкам. У Ала нет возможности доучиваться, в итоге он не получает даже среднего образования. По сути, у него совершенно нет будущего. Деньги заканчиваются уже через два месяца их вечных скитаний по мотелям и гостиницам. Нужно зарабатывать самим, и Ал устраивается нелегально расклеивать листовки в Нью-Джерси, в котором они останавливаются на какое-то время. Азазель работал в основном в барах или играл в карты на большие суммы — когда везло, они срывали куш, но когда фортуна отворачивалась, им приходилось в прямом смысле жить на улице. Воровать они были вынуждены — это Аластар понял сразу. Он был уже достаточно взрослым, чтобы осознать, в каком они с братом положении. В основном, к тому моменту, когда Алу исполняется восемнадцать, он и Азазель промышляют карманным воровством и изредка крадут сумочки. В двадцать пять лет Азазель насилует своего брата впервые, будучи трезвым, но очень злым: их заметили и объявили в розыск по никудышным автопортретам, и он списал за это вину на младшего. Ал всегда знал, кем является его брат — чудовищем и человеком, которого лучше держать подальше от людей, но младший Лукер никогда не думал, что все в их непутевой жизни станет настолько мрачно. Аластар, достаточно крепкий в свои девятнадцать лет, тем не менее, отбиться от старшего брата, которого он по-прежнему боялся с детства, боялся подсознательно и чисто интуитивно, был не в силах. Детские травмы никогда не заживут — это то, что останется навсегда, и к травмам избиения добавилась еще одна, почти что несовместимая с жизнью. Но Аластар смог вытерпеть и выслушать «Я же люблю тебя!» от Азазеля, когда лежал весь в его сперме. Это было по-настоящему отвратительно и унизительно. Единственное, что хотел Ал на тот момент — это умереть прямо там, но Творец не предоставил ему такой возможности. Все, что Аластар мог повторять в мыслях, пока его собственный брат его трахал — это: «Господи Всемилостивый, если Ты когда-либо существовал, сделай так, чтобы все поскорее закончилось». Единственный шанс выжить в дальнейшем для него был подавить в собственной психике факт, что они с Азазелем родные братья. Психика, обороняясь и защищаясь от крушения, сама помогла это воспроизвести, и Алу удалось не совсем здорово, но забыть, кто такой мужчина, с которым он разъезжает по стране. Семья Винчестеров на их жизненном пути попадается случайно. Они впервые решились на серьезное ограбление только, когда Алу было двадцать два года. Тогда они вернулись в Лоуренс лишь для того, чтобы кое-что забрать и попробовать нажиться на чьей-нибудь невнимательности. Они пробираются в дом Мэри и Джона совершенно случайно, выбрав жертв наобум, но у них ничего не оказывается: братьям удалось свистнуть пару украшений и кое-какую заначку, найденную в шкатулочке в шкафу. Аластар не хотел убивать супружескую пару, зная, что у тех есть двое детей, зная, каково это, когда ты живешь, по сути, совершенно один. Пусть у Аластара и был когда-то отец, была когда-то жива мать, он всегда будет считать себя полным сиротой, как будто у него никогда и не было родителей. Но Азазелю необходимо убить проснувшихся в своих койках ночью мужчину и женщину — он говорит, это не впервой и говорит, что ему это необходимо. Ал не успевает что-либо сделать: мужчина выхватывает его пистолет, купленный чисто для самообороны, и поочередно стреляет в каждого из родителей-Винчестеров. Они не доходят до их детей, но, не слушая немые протесты Ала, Азазель поджигает дом. С тех пор Азазель знал, что Дин — старший сын Мэри и Джона — будет мстить, потому что он видел их, в его глазах горела ненависть и боль. Это было естественно и неплохо заводило самого Азазеля, аргументирующего свое возбуждение всей этой игрой коротким: «Это разукрасит нашу дерьмовую жизнь, братец!» Азазель редко насиловал Ала, но метко. Пару раз младший Лукер всерьез задумывался о самоубийстве, но всякий раз ему что-то мешало. В конечном счете он сумел воспитать себя так, что психика просто блокировала все воспоминания об изнасилованиях, позволяя хоть как-то жить дальше. Азазель не любил Ала «той неправильной любовью» - он вообще никого не любил, ему просто нужно было знать, что он ЛИДЕР, что его БОЯТСЯ, что он имеет ПРЕВОСХОДСТВО. Это досталось ему от непутевого отца, которого он всегда ненавидел. Аластар узнал о серийных убийствах своего брата путем обыкновенного разговора после очередного выпуска новостей в Огдене. Младший Лукер тогда долго посмотрел на курящего на кровати мотельного номера Азазеля, а тот просто коротко кивнул. Азазелю это нравилось, Ал и сам понимал. Теперь младший брат был вынужден носить такую же одежду, как и старший Лукер, чтобы в случае ареста он мог взять вину на себя. Это был их кодекс, составленный давным-давно, Азазель был уверен, что Ал ему должен, и, в случае ареста, он был обязан вернуть долг. Когда Азазель в 2010 году приехал в Миннесоту, он сразу узнал, кто такой Кастиэль. Он помнил его симпатичного брата, которого прирезал в начале ноября, и видел, какой Кастиэль красивый, когда ударил его по голове в парке и не забрал фоторобот Дина, взяв лишь визитку. Дин был описан почти что так же, как и сам убийца, который на тот момент, по всем законам криминального дела, уже получил себе прозвище. Азазель знал, что Дин за ним ездит; он пару раз узнал этого симпатичного молодого парнишку в Айове и Вирджинии, но видел лишь мимолетно. Они все время умудрялись разминуться, что бесило Дина с его дружком Габриэлем, известным братьям преступником, и забавляло Азазеля. Азазелю нравится стремление Кастиэля, которое он видит в его стараниях при слежке. Остаться в Коттидж-Гров было идеей Азазеля, которую Аластар не одобрял, так как тот «догадливый сукин сын» мог оказаться поумнее, чем старший Лукер ожидал. Дин же сыграл идеальную роль во всей этой заварушке: агент Новак сразу решил, что именно он и есть серийный убийца, к тому же старушка прекрасно его опознала в то время, когда Винчестер в очередной раз пришел отслеживать в полюбившимся преступнику парке Хантера. Если бы Кастиэль, не сдержав напора совести, твердящей «какой позор спать с убийцей собственного брата», все же сдал своего нового ухажера в тюрьму, Аластар и Азазель смогли бы спать спокойно какое-то время и уехать из Миннесоты; Ала подставлять бы не пришлось. Но у Кастиэля не хватило той же совести для этого, а Азазель, увидев его впервые, уже не мог просто взять и сбежать из города. Он не знал, что конкретно это было: очередной целью или прихотью? Ала насиловать он перестал. Когда Кастиэль не предпринимает никаких действий по поводу поимки Дина и его определения в тюрьму, Азазель начинает беспокоиться. Агент Новак непроизвольно сближается с Винчестером и, кажется, нехило в него влюбляется. К тому моменту старший Лукер действительно подсел на всю эту историю и просто не хотел ее заканчивать. Приходилось убивать еще людей, но это того стоило. Когда Азазель узнал, что Кастиэль выбирает Дина, то есть полностью выбирает, он решает послать свой план по подставе Винчестера к черту и саморучно его прирезать, но получается устроить лишь обвал на фабрике и почти что смерть, которую Кастиэль предотвращает. Азазель надеялся, что тот момент станет переломным, но допустил ошибку: Дин спасся, а Новак, тот, кто впервые в жизни старшего Лукера заинтересовал, продолжал с Винчестером сближаться. Он позволил ему жить в своем доме, несмотря на тот факт, что считал его преступником и убийцей родного и любимого брата. Это никак не входило в планы Азазеля, но это было. Старший Лукер был вынужден познакомиться с Касом, тем более, он этого страстно желал. Перекраситься в блондина оказалось не такой уж и сложной задачей, тем не менее, Новак мог его узнать, вспомнив фото из дела, но этого не произошло. Рик МакКой — выдумка, точно так же, как и «убитый братец». Новак каким-то образом смог почувствовать, кто такой «Рик» - поэтому был в довольно смешанных чувствах, общаясь с ним. Он до последнего надеялся переубедить Каса в его мнении по поводу того, что «Рик» и есть Хантер, но, видимо, даже если бы это было не так, Новак все равно выстрелил бы не в Дина, а в Азазеля, не в силах перебороть любовь, которая никогда не постареет. * * * Казалось, прошла вечность, на самом деле — пара секунд. Мелкая дрожь пробиралась по позвоночнику снизу вверх, посылая толпу мурашек туда-сюда. – Я знаю, что он, твой поганый брат, тебя насиловал, что он с тобой делал, Ал, – сказал Дин, чувствуя, как сердце бьется чаще, в висках от липкого страха бегло стучит пульс — не переубеди он сейчас младшего Лукера, вся его месть, цель всей жизни, так и не свершится, и, выходит, Касом, его очаровательным и любящим Касом, единственным человеком, ради которого Дин отступился бы от своей мести, он пожертвовал зря. Металлическое дуло ткнуло сильнее, говоря, что Аластару не нравится эта тема для разговора. Но Винчестер был вынужден продолжить. – Ты не обязан его слушаться, понимаешь, Аластар? – прошептал парень, глядя перед собой расширенными глазами и опасаясь лишний раз дернуться. Он сглотнул. – Я отпущу тебя, Ал, я позволю тебе уйти, обещаю, ты не будешь сидеть в тюрьме или в дурке, ты только должен помочь мне, окей, парень? Пора понять, что ты человек, который может жить сам, который... – Дин не успел закончить, как младший Лукер, мелко задрожав, выкинул пистолет в дальний угол и рухнул в угол комнатки, схватившись за голову: он вспомнил, кто такой Азазель, что он является его родным братом, который его насиловал, избивал и называл «жалкой калекой», и это было так низко, стыдно, больно, отвратительно, что держать в руках оружие уже не было сил. Винчестер облегченно выдохнул. На лице Азазеля отразился тот ужас, который он испытал. Он сильно сжал кулаки. Все зло, совершенное кем-либо, вернется. – И что? – дрожащим (как бы там Лукер ни хотел выровнять его) голосом спросил Азазель. – Убьешь меня? А, убийца? – рыкнул он, все еще предпринимая попытки: как рыба, которую поймали, брыкается на берегу. – Нет, – улыбнулся Дин. – Я не убийца. А ты ответишь за все. Прежде чем послышалось множество быстрых шагов внизу, Дин бегло указал Алу на спрятанную в стене дверь, сливающуюся с фоном, выполняя свое обещание. Мужчина быстро вскочил, все еще испуганный и подавленный, и выскользнул за дверь, скрываясь в полной темноте черного коридора. Вооруженная полиция с ФБР-овцами вбежали в помещение, как волна, сметающая все на своем пути. Дин стоял посередине комнатки, смотря в пол, чувствуя, как груз всех тех лет, всех двенадцати лет, его вдруг отпускает. Он почувствовал себя свободным. Почувствовал, как вдруг все стало просто и легко. Почувствовал, как от сердца отлегло. Мэг не было видно: по-видимому, она ошивалась где-то около Каса, и Винчестер лишь рассчитывал на то, что его предупрежденному обо всем другу хватило ума сбежать как можно быстрее. ФБР с автоматами и в специальной форме заполнили всю комнатку и схватили Азазеля, скрутив, который, с ужасом на лице стоя на коленях, попал в самый ужасающий кошмар в своей жизни. Все зло, совершенное кем-либо, вернется, и уже никому его не жаль. * * * Дин нагнал Аластара с другой стороны фабрики, оставив все остальное на служителей закона. Тот стоял, облокотившись о свою машину, и глядел в облачное небо, не решившись уехать. Винчестер подошел к нему и оперся о капот рядом, устремляя взгляд туда же. Уже светлело. – Ты, это, лучше на дно заляг, понял? – немного неловко сказал Дин, чувствуя себя чуть смущенным. Аластар немо усмехнулся и кивнул. – Я скажу, что ты ни в чем не виноват, но не могу гарантировать того, что за тобой не будет погони, – Винчестер достал из кармана пачку сигарет и, зацепив одну себе зубами, предложил одну Лукеру. Тот охотно взял ее и, сунув в рот, поджег. – Позвони, что ли, когда где-нибудь осядешь или же смс'ку кинь, идет? – затянувшись, сказал Винчестер, глядя в упор перед собой. Аластар еще раз кивнул. Лукер встал с капота и, кинув недокуренную сигарету на снег, посмотрел на Дина. Протянув руку, он дождался рукопожатия, а затем, впервые за свою жизнь искренне улыбнувшись, обошел машину и уселся за руль. Дин, отойдя, сунул руки в карманы и лишь кивнул Аластару вслед. Тот, наверняка, кивнул тоже. Странное чувство легкости разлилось в груди, и Винчестер осознал, что хоть и будет всю жизнь мучиться, не сумев забыть Кастиэля, сможет вернуться домой к Сэму и Бобби спустя столько лет. – Эй, Дин! ВИНЧЕСТЕР! – послышался пронзительный восторженный вопль Мэг со стороны черного хода фабрики. – Кастиэль живой! * * * * - Отсылка к песне Green Day - 21 guns.