В компании волков: Вожак

      Темные шторы, непроглядной стеной скрывающие окно, холодная подушка, мокрая от слез, вещи, разбросанные по полу, блестящие ложки и открытый шкаф, тусклый свет дешевой кухонной лампы, отражающийся от лежащего на полу кольца, мутные осколки, заплывшие пылью, пятна запекшейся крови и въевшейся рвоты, обломки шкафа, перекрывшие доступ к единственному выходу. Время остановилось.       Когда это случилось? Час назад? Может день? Неделю? Месяц? Я не знал. Я ощущал всепоглощающую пустоту, которой не знал никогда прежде. Из меня словно с корнем вырвали душу, оставив открытую рану гнить. Где вся та жизнь? Была ли она вообще? Я не чувствовал, что меня с ней хоть что-то связывало, ее прожил не я. Я вернулся в свой холодный сосновый лес, лег в обледеневшую грязь, зарываясь под слои сухих безжизненных листьев. Мои руки — в земле и крови — сложены в молитве долгожданной смерти с единственной немой просьбой, вырезанной на дрожащих губах: «Забери меня». Оставь рай тем, кто достоин, ад — тем, кто боится, а мне подари вожделенное забвение, вынь память обо мне из вереницы бытия и преврати в незримый пепел, будто я никогда и не жил. Только так все могло, наконец, прекратиться.       Я не видел ни солнца, ни луны, ширма из обветшалой ткани скрывала мой прогнивший мирок, не позволяя ни богу, ни дьяволу заметить меня. Тишина разрослась, достав до каждого уголка пустой квартиры, не позволяя слышать ни голосов соседей, ни скрипа рассыпающихся под подошвами снежинок. И только тихая вибрация неугомонного телефона была единственной нитью, тянущейся ко мне извне. Чего я ждал, каждый раз оглядываясь на экран? На нем неизменно загоралось имя начальника, единственного человека сейчас думающего обо мне. Что он хочет? Воззвать к моей совести? Вернуть к монотонной работе? Почему он продолжает верить в то, что я все еще где-то здесь?       Постоянно растущая цифра счетчика пропущенных звонков постепенно перевалила за тридцать, и жужжание, наконец, прекратилось. Тишина забрала его, давая мне понять, что работу я потерял.       Все меньше причин оставалось верить, что я жил. Я мог обнимать его, ладонями гладя выступающие ребра сквозь тонкий бадлон, целовать угловатые плечи, длинную шею. Это правда был я? Он улыбался, клал тяжелую голову на мою грудь, засыпал в крепких объятиях на этой самой кровати. Но почему теперь все кажется мне лишь сном?       Мысли о Билле не давали мне покоя, они колесили по сознанию, не сбавляя бешеный ход. В них он не был собой, только образ из поступков и эмоций, но что же он сам? Его волосы.. Они ведь были черными? Длинными, как шелковое полотно. А его лицо? Каким было его лицо? Я хотел увидеть его хотя бы на мгновение, вспомнить нежную улыбку израненных губ, умолять о прощении, которого мне никогда не получить. Я часами лежал в постели, отчаянно пытаясь заснуть, лишь бы увидеть былые кошмары. Они были моей единственной надеждой в последний раз встретиться с ним, но вместо них пришла темнота. Он и во снах покинул меня. Я безустанно бегал по пустым коридорам, выискивая его, но находил лишь искаженный образ, застывший, ни на что не похожий. Это не он. Где же мой мальчик? Я готов был молиться любым богам, способным услышать мой отчаянный вопль. Пусть истязают меня, калечат, я готов к изощренным пыткам, кошмарам, заставляющим сердце вырываться из груди, лишь бы увидеть его улыбку в последний раз. Но они не позволяли мне видеться с ним, даже в моих собственных мыслях избавляя его от меня.       Он стирался из моей памяти постепенно. Я начал забывать его руки, успокаивающе гладящие по спине, одежду, которую с интересом рассматривал за ежедневными обедами. Я не мог припомнить его голос, как он с теплом повторял чужое имя, обращаясь ко мне, его смех.. Неужели я забуду его? Неужели однажды я проснусь и не вспомню, что он когда-то был? Я не хотел забывать, только не его. Я знал, это было моим наказанием, самой жестокой карой за все, что я позволил себе сотворить с ним. Я был слишком слаб и разбит, чтобы принять ее.       Мне ничего от него не осталось. Его единственный подарок я потерял так же стремительно, как и самого Билла. Пресловутое кольцо не помогало, оно больше не принадлежало ему, всецело став моим. Сейчас я как никогда жалел, что не сделал с ним ни единой фотографии. Я не осознавал ценность глянцевого куска бумаги, пока не лишился всего, так бережно хранимого больным сознанием. Все исчезло, и он исчезает теперь. Я метался по квартире в надежде найти хоть что-то, что сможет вернуть мне хотя бы частичку моего мальчика, но ни одна вещь не сохранила в себе воспоминание о нем. Ничего не осталось, только я и тишина, обнимающая за плечи.       Бродя среди разбросанных столовых приборов, я обходил их стороной, боясь прикоснуться. Он вырвал себе волосы, но где же они? Их нет на полу. Его руки кровоточили, но пятен нет. Холодная дверца шкафа, прижимающаяся к его дрожащей спине, и она ничего в себе не сохранила? В конец отчаявшись, я едва сумел разглядеть через распухшие от слез веки желтую пачку ромашкового чая. Мое сердце отозвалось острой болью, и я сполз на пол, в слезах прижимая помятую упаковку к груди. Я сел возле стола, напротив того места, где в последний раз сидел Билл. Запах сухих ромашек тонкой струйкой поднялся из смятой пачки, забираясь в ноздри, и я увидел его. Едва различимый расплывчатый силуэт, темная дымка у кухонного шкафа, прижатая к коленям голова и бледные дрожащие руки, покрытые рельефными шрамами. Я потянулся к нему трясущейся рукой в надежде прикоснуться к ускользающему образу, но он в тот же миг исчез, не позволив себя достигнуть. - Нет, пожалуйста! - взвыл я, прижимаясь лбом к дверце. - Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста..       Кончиками пальцев я погладил прохладную гладкую поверхность, она была как и прежде неразговорчива. Сжав в руке шуршащую упаковку, я сделал глубокий вдох, концентрированный аромат сухих ромашек наполнил мои легкие, и я увидел, как в воздухе начала прорисовываться черная блестящая прядь идеально прямых волос. Она послушно легла в раскрытую ладонь, пощекотав кожу, и запястья коснулись незримые теплые губы. Как в бреду я наблюдал за неосязаемой тенью, возрождающей последнее воспоминание о нем, но чем слабее становился запах, тем менее разборчивым становился его силуэт, и вот уже прядь исчезает в моей руке, сливаясь с грубым шрамом в одно целое.       В беспамятстве я добрался до спальни, держа в руках измятую пачку как последний оплот растворяющихся воспоминаний. Вынув легкие пакетики, я принялся рвать их, разбрасывая над постелью невесомые частички высохших цветков, воздух окрасился в желтый, переполненный пылинками увядших ромашек. Как забитый щенок, я заполз на кровать, ложась под невидимое одеяло из травянистого цветочного аромата. «Том,» - эхом пронесся голос над покрывалом, и я закрыл ладонями лицо, отчаянно взвыв. - Прости меня, боже, прости, - шептал я, с силой давя на истекающие слезами глаза.       Сквозь мерцающие серые круги я видел его тень, лежащую поодаль от меня на кровати. Я перебирал пальцами сухие цветки ромашек, они рассыпались в моих руках, превращаясь в яркие всплески моей погибающей памяти. Гладя силуэт расплывающейся тени, я старался разглядеть его лицо, но перед глазами была лишь бесформенная дымка, отдаленно напоминающая человека. - Пожалуйста, не исчезай, - обращался я в отчаянной мольбе к непоколебимому образу. - Я не хочу забывать..       Останься со мной в воспоминаниях, позволь воскрешать твой печальный образ одинокими вечерами. Не отбирай то последнее, что заставляет меня просыпаться, что дарит покой перед лицом одинокой вечности. Позволь наполнить смыслом остаток безрадостной жизни, в одних лишь мыслях любуясь твоим счастливым лицом. Не заглушай голос твой в тишине моего сознания, разреши слышать звонкий смех и то имя, что ты повторял, взывая ко мне. Не исчезай, прошу, не исчезай. Забери подарки, обещания, все слова, обращенные ко мне, но оставь мне память, яркий образ, по крупинкам собираемый долгими вечерами, вычерченный шрамами и поцелуями, переплетенный дорогами длинных атласных волос. Не исчезай.       Свет погас, квартира опустилась во мрак. Запах ромашек постепенно испарился, и даже вдыхание черствых стебельков не помогало возвратить его. Его тень пропала с помятой подушки, и я снова оказался один. Я понимал, он никогда не вернется, писклявый звонок больше не зазвонит. Он не кинется ко мне на шею после долгой разлуки, не улыбнется забытой улыбкой. Я больше не прикоснусь к нежной гладкой коже, длинным волосам. Я больше никогда не обниму его. Никогда.       Чего я жду теперь? Жизнь теряла всякий смысл без него. Как я смог прожить эти десять лет до встречи с ним? Чем я был занят? Что удерживало меня от того, чтобы пустить пулю себе в лоб? Стоило покончить с этим еще тогда. Я не вынесу этого снова. Мне не пережить одиноких вечеров в пустой квартире за бутылкой, не вынести еще одного десятка лет на нелюбимой работе. Для чего мне стараться? Для того, чтобы когда-то умереть? Или завести семью с женой, полюбить которую я никогда не смогу? Выискивать его в прохожих снова и снова, снова и снова, день ото дня, год за годом, возвращаясь к тусклым воспоминаниям и осознавая, что с каждым годом они искажаются все сильней.       Я не хочу. Я должен покончить с этим сейчас, пока во мне еще жива память о наших встречах. Я благодарен за все, за тот шанс, что был дан мне за годы страданий. Теперь я могу, наконец, уйти. Кровать тихо заскрипела, я с трудом смог подняться. Все похоже на сон, я наблюдал за тем, как мое тело подходит к разбросанным вещам, выдергивает толстый кожаный ремень из покоящихся на полу джинс. От тишины звенит в ушах, пряжка оглушительно загремела. Я обвиваю ремень вокруг шеи, затягивая пряжку потуже. Одинокий крюк, единственный оставшийся в стене после падения стеллажа. Он ждет меня. Я подхожу к нему с намерением продеть в узкую петлю ремня, чтобы отправиться в мой последний путь, оставить боль и страдания позади перед лицом долгожданного забвения.       Дребезжащий звон дверного звонка, прогремевший как гром среди ясного неба, заставил мое сердце в испуге сжаться, впрыснутый в кровь адреналин мгновенно пробудил спящий разум, возвращая меня в сознание. Я замер возле обломков шкафа, не решаясь пошевелиться. Ремень все еще висел в моих застывших на полпути руках. Одновременно с ужасом и недоверием я смотрел на входную дверь, все еще не соглашаясь верить собственным ушам. Мне показалось?       Но звон раздался снова. Это Билл? Он все же вернулся ко мне? В дверь стали настойчиво стучать. Стянув петлю с шеи, я бросил ее к своим ногам. В полумраке мне с трудом удавалось пробираться через разбросанные по полу обломки, я прыгал по прихожей, как мин избегая пятен засохшей рвоты. Достигнув двери, я по привычке прислонился к глазку. За дверью было ничуть не светлее, чем в квартире, потому разглядеть незваного гостя мне не удалось. В дверь снова постучали, и я отпрянул от дребезжащего металла. Кто бы там ни был, он уверен, что я здесь.       Неуверенно я взялся за ручку замка, медленно провернув ее. Дверь устало заскрипела, отворяясь. Темнота, я не мог даже понять, стоит ли кто-то передо мной или мне приходилось вглядываться в пустоту. Я сделал шаг вперед, намереваясь позвать виновника моего беспокойства, но не успел я сказать и слова, как что-то сильное опустилось на мой затылок и рывком заставило наклониться, опустив голову. Затем последовал глухой удар, перед глазами заискрило, боль волной разлилась от головы по всему телу, заставляя колени согнуться. Я полетел лицом вниз навстречу бетонному полу подъезда, но к моему удивлению расстояние между нами не сокращалось, а только росло. В глазах помутнело, сознание постепенно покидало меня, и я безвольной куклой рухнул на пол, едва различая сквозь прикрытые веки пару тяжелых мужских ботинок, стоящих перед моим лицом.