В компании волков: Вожак

      Всюду темнота. Я один, сижу прикованный к этому креслу в покорном молчании. Мне незачем вырываться, сбегать нет ни желания, ни смысла. Чем моя обычная жизнь лучше того, что происходит со мной здесь? Я все равно собирался прыгнуть в могилу, так какая разница как я туда попаду? Лишь бы не перед ним. Он не должен быть свидетелем моих страданий, слышать предсмертные крики. Я не хочу становиться его кошмаром еще один раз, пусть теперь все кончится тихо.       Из вентиляции за моей спиной слышится музыка, дом продолжал жить своей привычной жизнью, пока я сидел здесь в вечном ожидании. Готов поспорить, если бы я закричал, там не услышали бы ни звука. Сколько девушек провели здесь остатки своих жизней, срывая голос в попытке быть услышанными? Сколько из них представляли, как выйдут отсюда и снова вернутся к семье? Сколько мирилось с тем, что это место станет их могилой? Он издевался над ними, а затем с улыбкой встречал гостей, пока его жертвы молили о том, чтобы их нашли. Они сидели на этом самом кресле и слышали радостные мелодии, смех, дурацкие разговоры. И все в конце концов погибали здесь в луже собственной крови, со слезами на безжизненных глазах. У них были цели, планы. Они представляли, как встретят с семьей рождество, как летом уедут на море, как наденут белое платье и скажут заветное «да» у алтаря. И только мне ничего не было нужно, только я никуда не стремился, мечтая лишь о том, как меня здесь погребут.       Дверь жалобно заскрипела, раздался знакомый стук каблуков и сладковатый запах все того же парфюма. Она подтащила стул, поставив его передо мной, и опустилась сверху. - Доброе утро. Соскучился? - в своей привычной манере пролепетала Туне, и я поднял голову, поворачиваясь в сторону ее голоса, - Сильно же тебя подрал Билл, - с любопытством она провела пальцами по свежим швам на лице и открывшейся шее, ее касания отозвались пульсирующей болью, заставляя меня отвернуться от протянутой руки, - Дереку даже бороду твою уродливую пришлось сбрить, чтобы швы наложить. Хотя признаю, без нее тебе намного лучше. - Как Билл? - перебил ее я. - В порядке, но видеть тебя пока не хочет, - на удивление спокойно ответила девушка, даже не применив ко мне привычное наказание. - Да и доктор Менге сегодня не сможет нас навестить, поэтому пока от экзекуций придется воздержаться. - Зачем ты тогда пришла? - с безразличием спросил я. - Мне, что же, своих собственных пленников навещать теперь нельзя? - она усмехнулась. - Вдруг ты здесь валяешься в полудохлом состоянии, а я на тебя планы строю. Зачем мне такое разочарование?       Я ожидал, что она снова примется издеваться надо мной, поносить знакомых мне людей, втаптывать в грязь мою и без того никчемную жизнь, но вместо этого Туне вдруг замолчала. Она не стремилась покинуть меня, продолжая все так же сидеть на стуле в полной тишине. Изредка до меня доносился едва уловимый звон ее украшений, лежащих на вздымающейся груди, и шелест кончиков волос, касающихся пиджака. Когда она все же решилась заговорить снова, ее голос показался мне оглушительно громким, хотя говорила девушка полушепотом, будто боясь, что будет услышана кем-то, кроме меня. - Я так давно не слышала его голоса.. Все время боюсь, что однажды не смогу вспомнить его, - мне не нужно было ни намеков, ни имен, чтобы понять, о ком теперь идет речь. - Как сейчас помню наш последний разговор: он пообещал мне, что мы увидимся вечером, проведем время вместе, как только я вернусь от бабушки. Но этот вечер так и не наступил.       Ее голос, до дрожи напряженный, затухал в порывистом дыхании. Я был ее единственным покорным слушателем, для которого не нужно было выискивать подходящих выражений, который не стал бы винить ее в запретной связи. Единственным, кто мог понять ее. - Его забрали сразу же, как только нашли. Нам даже не дали увидеться, - от прежней язвительной, уверенной в себе Туне не осталось и следа. Теперь я мог без труда узнать в сидящей напротив девушке старую подругу, страдающую от своей неправильной любви. - Интересно, каким он стал теперь. Наверное, подрос, раскинулся в плечах, и скулы стали более четкими.. Но продолжает ли он помнить меня? Сохранил ли его утопленный в лекарствах разум хотя бы частичку памяти обо мне?..       Я знал, она не ждет ответа. Ей всего лишь хотелось быть услышанной, без лишних порицаний и упреков, ровно как в один из привычных дождливых вечеров в нашей деревеньке, когда Уве в очередной раз отвергает ее. Но беспокойное сердце теперь настойчиво стучало в ушах, заставляя сбиваться ровное дыхание, ведь я был тем не многим, кто знал, что помнить о ней больше некому. - Никогда не прощу мать за то, что она позволила им забрать его. Врачи сказали ей, что Уве опасен для меня, представляешь? - с горечью всхлипнула Туне, тщетно пытаясь унять нарастающую в голосе дрожь. - Уве. Опасен. Для меня. Что эти безмозглые докторишки увидели в нем, из-за чего он вдруг стал опасным?? - она тихо взвыла, закрыв ладонями лицо, от чего звук ее голоса терялся, в полной мере не долетая до меня. - Он ведь никогда всерьез руку на меня не поднимал, никогда не обижал, он всегда был добр ко мне, всегда любил меня.. Знаешь, в какой-то степени я даже завидую тебе. Ты знаешь, что твой брат жив, что с ним все хорошо, пусть он даже и не хочет видеться с тобой. А что осталось мне? Чертовы часы?? - сорвавшись на полу крик, девушка судорожно вдохнула в попытке подавить эмоции, захлестнувшие ее с головой. - Я не снимаю их с того дня, как его увезли. И хотя они встали, я все равно продолжаю носить их. Частенько я глажу ремешок и представляю, что они надеты на его руку, а не на мою, - сказала она, и в конце едва слышно добавила сдавленным голосом: - Я так по нему скучаю..       Ее страдания по Уве ужасно походили на мои. Все тот же аксессуар, хранящий в себе последние воспоминания, те же бесконечные вопросы и нескончаемое страдание по одному единственному человеку, быть с которым никогда не суждено. То же слепое незнание, сводящее с ума, и годы беспощадного одиночества, проведенные в ожидании. - Я столько лет убила на поиски, позволила этому извращенцу искромсать себя, поставила целую жизнь на кон, а результатов все нет.. Его нигде нет, он будто испарился, - ее слова были насквозь пропитаны безнадежностью. Улетевшие в никуда годы постепенно подводили ее к смирению, как бы отчаянно она ни сопротивлялась. - Больше всего я боюсь начать искать его в похоронных листах, на кладбищах. Я не знаю, как буду жить дальше, если найду его там..       Не выдержав, Туне заплакала. Она устала быть сильной, нести этот непосильный груз из боли и сожаления на плечах сквозь года. Продолжая калечить свое тело и душу, девушка даже не подозревала, что планомерно движется к обрыву. Ее больше никто не ждал, не вспоминал о ней долгими ночами с одной единственной мыслью о том, когда же они снова смогут встретиться. Тело ее всем сердцем любимого брата уже давно придано земле, и теперь во всем мире она осталась совершенно одна, противящаяся навязчивой невыносимой мысли, что ей его никогда не вернуть. Как раньше уже не станет, время упущено, годы потеряны. Ее порочная любовь теперь навсегда заперта в воспоминаниях, и все, что осталось искалеченному сердцу - это тоска по тому, кто уже никогда не вернется, не обнимет ее после долгой разлуки. Больше некого ждать. - Я так устала, Том.. - обреченно взвыла Туне, и я почувствовал, как на левую руку опустилась мягкая теплая ладонь. - Я часто оглядываюсь и спрашиваю себя, когда все пошло не так, где тот порог, после которого все полетело к чертям? - Я не знаю, - тихо выдохнул я, сжимая оказавшуюся в моей ладони тонкую руку. - Я так хочу вернуться назад, в нашу деревню, чтобы все снова стало хорошо. Днями торчать в убежище, играть в игры и не думать ни о чем.. Наблюдать за тем, как сцепляются Уве с Гораном, слушать нелепые шутки, - девушка сдавленно усмехнулась. - Помнишь, как они поддевали друг друга? - Да.. Уве постоянно бегал за Гораном то с живой, то с мертвой рыбой в руках, обещая засунуть ее ему за ворот, - я натянуто улыбнулся, воспоминания о счастливом прошлом больше не приносили мне ничего, кроме боли. - А когда зимой мы перекидывались снежками, и Уве случайно попал ему льдом прямо по щеке. Столько крови было.. - И Горан соврал бабушке, что упал, чтобы нам от нее не досталось.       Детство казалось мне таким далеким. Мне тяжело давалось осознание, что эти воспоминания в самом деле были нашими. Мы не выдумали их, не увидели в фильмах, а действительно прожили, не понимая, не ощущая ценность моментов. Они были яркими как картинки из книжек, слишком счастливыми, чтобы принадлежать таким, как мы. Когда-то нас связывала школа, увлечения, дружба, а теперь не осталось ничего, кроме ненависти и презрения. Мы все потеряли. - Помню, как вы встречали меня на вокзале после исправительного лагеря.. - продолжала Туне. - Стояли там как идиоты, единственные с цветами и тортом, - я усмехнулся, представляя как по-дурацки мы выглядели втроем на той проклятой платформе. - Уве тогда кинулся ко мне на шею, в первый и последний раз, я никогда его больше таким не видела. - Он скучал по тебе, ни о чем больше думать не мог тем летом, кроме тебя.       Теплая ладонь пропала с руки, теперь оказываясь на щеке, и я вздрогнул, совсем не ожидая такого прикосновения. Туне с нежностью поглаживала большим пальцем невредимый участок кожи, запах ее духов стал как никогда ярким, и я ощутил обжигающее дыхание на пересохших губах. Она прижалась к моим губам своими, маслянистыми от помады, с солоноватым привкусом слез, в тот же миг оказавшимся на языке. С небывалой страстью девушка принялась целовать меня словно ждала этого годами, с жадностью впиваясь в податливые гладкие губы. Ее бедра опустились на мои колени, второй рукой она притягивала меня к себе за затылок, не давая и шанса отказаться от требовательного поцелуя.       Все было в точности как двенадцать лет назад. Я был ее молчаливым слушателем, стирал набегающие на холодные щеки слезы, обнимал дрожащие плечи. В попытке сбежать от разросшейся боли, снова отвергнутая не сумевшим принять ее братом, она искала утешения в моих объятиях. Первый и последний поцелуй, полученный мной от нее, теперь повторялся вновь. Но сейчас мы сидели среди руин наших неудавшихся жизней, не в силах подарить друг другу ничего, кроме боли и страданий. И этот неуместный поцелуй расчувствовавшейся расстроенной девочки был последней догорающей искрой в пепелище нашего навсегда потерянного детства.       Горячие слезы потекли по едва успевшим высохнуть щекам, Туне устало вздохнула, упираясь лбом в мое плечо. Она всхлипывала и дрожала, прижимаясь к моему безвольному телу. Пальцами девушка пыталась почерпнуть остатки ускользающего прошлого, блуждая по моим щекам, шее, даря прикосновения, лишенные любви и тепла. И когда ее руки в очередной раз натыкались на ниточки швов или пластыри, Туне отдергивала пальцы от моего лица, будто обжигаясь. Она задышала чаще, раздался раздражающий скрип металла, и шипы пресса постепенно принялись вонзаться в руку. - Скажи, зачем? Зачем ты толкнул его на это?? - заходясь в слезах, стонала Туне. - Это все твоя вина, мы всего лишились, потому что ты не смог вовремя закрыть свой поганый рот! - ручка проворачивалась все быстрее, дощечка до упора вжала мою руку в подлокотник.       От боли ладонь онемела, маленькие косточки одна за другой расходились внутри разгоряченной плоти, ломаясь, дробясь на множество мелких кусочков. Мне на секунду показалось, что я мог видеть, настолько яркими были вспышки, заискрившие перед глазами. Я закричал, но не мог различить собственного голоса за барабанящим в ушах сердцем. Ни порезы, ни игла, ничего не сравнимо было с болью, подаренной чертовым прессом. Мне казалось, что на мою руку наехал грузовик и не собирался с нее убираться. Рука заледенела, в нее будто беспорядочно втыкали иглы, перемещая их то в плечо, то в локоть, то ближе к запястью. Сердце стучало так быстро, что, казалось, я чувствовал, как оно ударяется в ребра, подпрыгивая до самого горла.       Кресло повалилось на бок, с грохотом падая на бетонный пол. Я не знал, делала ли она со мной что-то еще, мое тело продолжало кричать лишь о сдавленной в тисках ладони. «Ты забрал его у меня,» - доносились до меня возгласы будто издалека, пока сильные удары приходились на зажатую руку. «Забрал то единственное, что позволяло мне просыпаться по утрам,.. - резкие удары по плечу, по груди становились все сильнее, будто девушка яростно забивала мое тело ногой. - ..что дарило смысл моей жизни и давало забыть о том, какая она на самом деле дрянная.» Затем последовал еще один удар, внутри руки что-то надломилось, дышать внезапно стало слишком больно, будто меж ребер засунули жесткий брусок.       Туне испуганно взвизгнула, ее нога с трудом отнялась от моего тела, словно что-то приковывало ее ко мне. Она сделала несколько шагов назад, и даже с такого расстояния я слышал, каким частым стало ее дыхание. Я едва мог вдохнуть, мои легкие будто зажали в тиски, рука нестерпимо болела, пальцы безвольно свешивались с подлокотника, не подчиняясь мне. Сердце сбивалось, пропуская удары, я впервые так четко его ощущал. Казалось, еще пара ударов, и оно вот-вот разорвется как бомба в моей груди. - Ну.. ну и чего ты там стоишь? - тяжело дыша прохрипел я. - Подойди и добей меня, этого же ты хочешь? - я закашлял, прижимаясь горячим лбом к полу. В таком положении шея начинала побаливать, но это ни в какое сравнение не шло с тем, что сейчас происходило с моей рукой. - Мне сейчас очень больно, все, как ты хотела. Я.. я еле себя слышу, с каждым словом мне кажется, что сердце сейчас вывалится изо рта. Подойди и добей меня, пусть всему придет конец.       Она все так же неподвижно стояла в стороне, не проронив ни слова. По лицу медленно что-то стекало на пол, и только сейчас я понял, что она разорвала зашитые доктором раны. Чего она ждет? Ее так испугало собственное творение? Это оказалось не так просто, как избивать незнакомую женщину? Как планировать смерть тирана-мужа? - Это оказалось не так весело, как ты представляла, да? Страшно наблюдать за страданиями человека, который даже не сопротивляется тебе? - я попытался засмеяться, но острая боль в миг образумила меня, заставив снова закашлять. - Заткнись! - рассерженно закричала Туне. - Ты это заслужил! - Теперь ты оказалась на моем месте, дорогая. Это то, что я ощущал, когда наблюдал за тем, как он лежал окровавленный в грязи с разбитым лицом и посиневшей рукой. Теперь ты знаешь.       Девушка пнула ножку кресла, и оно перевернулось, позволяя мне лечь. Частое цоканье удаляющихся каблуков сменилось громким хлопком двери, от чего пол подо мной задрожал. Я надеялся, что спровоцирую ее, смогу вынудить сделать последний, решающий удар. Но теперь я снова остался в полном одиночестве наедине со своей болью, и все, что мне оставалось, это верить, что до утра я не протяну. Я не имел ни малейшего понятия, что она сделала со мной, насколько серьезны нанесенные ею удары, и я снова взывал к самой смерти, чтобы она поскорее забрала меня с собой.       Из вентиляции доносился бытовой шум, изредка были слышны голоса, затем музыка и смех. Я не знал, сколько сейчас времени, какой день недели, сколько времени прошло с тех пор, как она ушла. Я был в бесконечном нигде, слишком далеко от остального мира, и, кажется, уже совсем забыл, каково было являться его частью.       Шум наверху затих, в комнате стало оглушительно тихо. Мне стоило попытаться уснуть, только так я мог заставить время идти быстрее, но вопящая от боли рука не позволяла мне ни на секунду расслабиться. Я пытался заглушить боль мыслями, убеждал свое тело в том, что это вовсе не больно, но ему было плевать на мои уговоры. И сквозь навязчивую боль, сверлящую дыру в моей уставшей голове, я едва смог заметить, как пол подо мной снова задрожал. Дверь медленно открылась, тихо скрипнув напоследок, затем раздались тихие осторожные шаги, звук которых не походил ни на ботинки, ни на туфли. Кресло заскрипело, поднимаясь вместе со мной, и я непроизвольно вымученно застонал от острой боли, с новой силой вспыхнувшей в руке.       Дышать все еще было сложно, и хотя я вдыхал достаточно много окружающего меня воздуха, различить запах посетителя мне так и не удалось. На мои плечи опустились ладони, они с осторожностью притрагивались к рукам, изучающе спускаясь ниже. Но как только пальцы слегка надавили на поврежденную ударами кость, я с надрывом взвыл, до крови закусывая щеку изнутри. - Пожалуйста, не надо, - взмолился я, и, к моему удивлению, прикосновения тут же прекратились. Кем бы ни был мой посетитель, причинять мне страдания явно не было в его планах.       Ручка пресса пискляво заскрипела, пластина плавно поднялась, вынимая впечатанные в ладонь шипы. Избавляться от оков кистедробилки было так же невыносимо больно, как и когда она превращала мою руку в мясное решето. Кожа, мышцы, кусочки костей — все они крепко приклеились к шипам, и когда пластина снова поднялась, часть кисти последовала за ней. Сдерживать крик я был не в силах, каждое мелкое движение отстающей от плоти пластины ощущалось мной как заново воткнутые в руку шипы. Я не чувствовал своей руки от запястья, чего уж говорить о пальцах. Вместо них был только огромный комок адской боли, на любое прикосновение отвечающий новыми вспышками. Когда последняя пластина, наконец, была отодрана от моей измученной кисти, я ощутил небывалое облегчение, холодком расплывшееся от затылка вниз. Даже за одно только избавление от этой средневековой штуковины я был готов расцеловать моего посетителя.       По комнате эхом пронесся звук открывающегося бутылька, и после смоченная холодная ватка прислонилась к моему лбу. Она смывала запекшуюся кровь, с предельной аккуратностью плавно проходя по открытым ранам. Кожу обдало приятным холодком, без конца струящаяся кровь, наконец, остановилась, но раны никто не спешил зашивать, как это было в предыдущий раз. И даже новых полосок пластыря не оказалось на израненном лице. Вместо этого я ощутил легкое касание мягких пальцев на щеке, они прочертили линию до уголка губ, и затем я почувствовал, как к губам прижимается жесткая продолговатая таблетка. Без сопротивления я позволил положить лекарство себе в рот, после чего к моим губам приставили стакан, и мелкими глотками дали запить медикамент. Мне было все равно, что именно незнакомец дал мне принять, в любом случае хуже бы от этого не стало.       Я думал, что маломальская медицинская помощь — это все, за чем ко мне пришли, но после того, как таблетка была мною выпита, посетитель так и не уходил. С пугающим скрежетом кресло вместе со мной стало двигаться назад до тех пор, пока не прижалось спинкой к шершавой стене. Не успел я отойти от нашедшего на меня замешательства, как на моей шее оказалось что-то очень мягкое и большое, проходящее дугой прямо за затылком. Шея тут же расслабилась, голова опустилась на ворсистую подушку. Впервые за последнее время я ощутил комфорт, будто больше не сидел прикованным на кресле для пыток, а снова вернулся в мягкую кровать.       Наслаждаясь теплотой и мягкостью новой вещи, я и не заметил, как мой гость спешно собрал свои вещи и уже решил удалиться, но прежде чем дверь снова заскрипела, я с искренней благодарностью сказал ему в след одно единственное слово: - Спасибо.       На мгновение в комнате снова стало до звона в ушах тихо. Я был уверен, он все еще стоял в дверях, и мое последнее обращенное к нему слово достигло своего адресата. И прежде, чем дверь снова захлопнулась, я услышал едва уловимый одобрительный вздох, который, мне хотелось бы верить, сопровождала улыбка.