В компании волков: Вожак

      С трудом открыв единственный глаз, я к своему удивлению не обнаружил перед собой привычной темноты. Глаз тут же заболел, столкнувшись с яркими солнечными лучами, наполнившими палату. Голова была на удивление легкой, лишенная любых мыслей и боли, второй глаз был перемотан бинтами. Попытавшись прикоснуться к своей голове, я наткнулся на загипсованную от плеча до кисти руку, на которой вместо пяти пальцев теперь осталось только три. К здоровой руке была поставлена капельница, повсюду шли провода от странных незнакомых мне приборов возле постели. В палате никого, кроме меня, не было. Я не знал, сколько прошло времени с тех пор, как я здесь, что было после того, как меня забрала скорая. Билл.. Где же он?       Желая поскорее увидеться с тем, кто сможет ответить на мои вопросы, я начал беспорядочно водить рукой по кровати, выискивая кнопку вызова персонала. Тело отказывалось меня слушаться, излишне медленно реагируя на каждое поручение, но я терпеливо продолжал возвращать себе утраченный контроль. Но не успел я добраться до заветной кнопки, как доктор сам навестил меня. - Нет-нет, вам нельзя вставать, - запротестовал он, укладывая меня обратно на койку. - Вы очень многое перенесли, ваш организм истощен, и сейчас вам необходим отдых, Томас.       Озвученное имя стрелой пронзило мою голову, сбивая с толку. С недоверием я посмотрел на доктора. Как он меня назвал? Откуда он знает? При мне не было документов даже на Пола, так как он так быстро выяснил мое настоящее имя? - Ваши родители уже приехали, и, если вы будете не против, они хотели бы увидеться с вами, - продолжал говорить доктор, а я понемногу сходил с ума от произносимых им слов. Мои родители?.. - Потом, когда вы почувствуете, что готовы, с вами хотела бы поговорить полиция, но мы все понимаем, что вам пришлось пережить, поэтому у вас есть столько времени, сколько потребуется. - Мои родители? - все еще не веря своим ушам переспросил я. - Подождите минутку, я сейчас их позову, - доктор лучезарно улыбнулся, покидая меня.       Двери распахнулись, и я не поверил своим глазам. На пороге палаты стояла мама, моя мама. Живая, самая настоящая. С момента нашей последней встречи она немного прибавила в весе, но все еще оставалась такой же тонкой и хрупкой, ее вечно серые тусклые волосы теперь были выкрашены в темно-русый цвет, а на смену привычному домашнему халату пришла вязанная кофта и потертые джинсы. Глаз знакомо защипало, я начал всхлипывать как ребенок, не веря, что это все в самом деле происходит со мной. - Томми! - прокричала мама, бросившись ко мне на шею.       Я прижался к ней, носом зарываясь в пушистую кофту. От нее пахло выпечкой и кремом для рук, как когда-то совсем давно, когда она еще не была настолько больна. Ее руки гладили меня по перебинтованной голове, а я рыдал, уткнувшись в ее шею. Я не верил, что когда-то снова смогу увидеть ее, обнять, снова быть рядом. Я жался к ней как дитя, восполняя нехватку материнской любви и ласки, гладил трясущейся рукой волнистые волосы, лежащие на сутулой спине. - Мама, я так скучал, - всхлипывал я, прижимаясь к единственной любимой женщине. - Я всегда знала, что ты найдешься. Я не прекращала верить, - она целовала меня в макушку, целовала заклеенные пластырями щеки, и по ее сбивчивому дыханию я понимал, что она тоже плачет. - Они позвонили нам, сказали, что, возможно, нашли тебя. Я десять лет ждала этого звонка. - Прости меня, мамочка, я подвел тебя, - я не прекращал рыдать, сжимая напряженной рукой ее объемную кофту на спине. - Я был ужасным сыном, пожалуйста, прости меня. - Ты всегда будешь моим малышом, Томми. Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя, всегда прощу, мой дорогой, - мама гладила мои руки, трогала пальцами длинные волосы. - Где же ты все это время был? - Я не знаю, - прошептал я, закрывая здоровой рукой лицо. - Мне так стыдно, мама. - Все хорошо, сынок. Теперь все хорошо, - успокаивала она меня, заботливо гладя по содрогающейся спине. - Теперь ты нашелся, и сможешь вернуться домой. - Я столько всего натворил, - я продолжал сокрушаться, пытаясь унять сбитое плачем дыхание.       Пораженный появлением матери, я не сразу заметил высокую фигуру отца, стоящего в стороне. В отличие от мамы, с годами он почти не изменился: все та же худоба, все та же борода. Лишь пара седых волос появилась в проборе. Он смотрел на меня с равнодушием, скрестив руки на груди. Похоже, с годами отец не нашел в себе сил простить меня, но я не винил его. У него было весомое основание не прощать меня до конца своих дней.       Головой прижимаясь к маминому плечу, я все еще с трудом верил, что все это происходит на самом деле. Десять лет назад в этой самой больнице никто не сумел разглядеть меня и отправить обратно, а сейчас, столько лет спустя они смогли вернуть меня семье. Чем я заслужил это? Я не заслуживаю быть рядом с матерью, рядом с отцом, я не заслуживаю семьи в целом. Почему сейчас я получаю такой долгожданный подарок? Неужели я смог искупить свои грехи? Смог расплатиться за все, что сделал? Неужели я заслужил последний шанс?       За приоткрытой дверью в коридоре послышался шум. Кто-то громко ругался с врачами, игнорируя любые сказанные персоналом слова. Они долго пытались что-то объяснить, вежливо и аккуратно подбирая выражения, но все их попытки уходили в никуда. - Нет! - раздался истошный женский крик. - Где моя девочка?! Где она?! - сквозь небольшой зазор в двери я сумел узнать в кричащей женщине постаревшую фру Ларсен. - Где моя дочь?! Что случилось с моей Тунни?! - она пугающе закричала, забившись в истерике. Несколько санитаров под руки поймали ее падающее на пол тело, пока она продолжала рыдать перед полицейскими на коленях. - Доченька моя!       С вопросом в глазах я повернулся к маме, и она без слов поняла, что я хотел у нее узнать. Взяв в руки мою ладонь, мама тяжело вздохнула, по всей видимости, подбирая нужные слова. - Туне умерла, малыш, - аккуратно ответила она, держа меня за руку. - Умерла? - переспросил я, окончательно прекратив доверять своим ушам. - Да, дорогой. Она напала на доктора Менге, и во время борьбы он нанес ей травмы, несовместимые с жизнью, - опечалено отвечала мама. - А.. - только набрал я воздух для вопроса, как мама меня перебила. - А с доктором все в порядке, он перенес операцию и скоро пойдет на поправку. - А Билл? - наконец, я задал все это время беспокоящий меня вопрос. - С ним тоже все хорошо? Мне нужно его увидеть.       Я ожидал, что она скажет мне, что с ним все в порядке и скоро мы снова сможем увидеться, но как и в пыточной, как и в машине скорой помощи, мама замолчала как все, кого я спрашивал об этом. Мои руки задрожали, я нервно сглотнул, ощущая как быстро заколотилось в груди обеспокоенное сердце. - Мама? - позвал ее я взволнованным голосом. - Билла больше нет, Томми, - произнесла она самые страшные слова, слышать которые я был совершенно не готов.       Земля ушла у меня из-под ног, голова закружилась, заставляя отклониться на подушку. Она ведь шутит, так? Он не мог умереть. Он ведь выжил тогда в лесу, и сейчас выживет. Он не мог просто так уйти. Он ведь был даже не причем, хотел только хорошего, всегда стремился только к хорошему. Он ведь.. - Что?.. - выпалил я бесполезный вопрос, чувствуя, как заслонившие взгляд слезы градом потекли по щеке. - Туне очень серьезно ранила его, и он истек кровью еще до приезда скорой, - тихо отвечала мама, крепко держа меня за поледеневшую руку.       Нет, это невозможно. Эта сука не могла просто так убить его, он ведь убежал, как я его просил. Он спасся, я уверен, это был не он. Мой Билл не умер, он не мог умереть. Он не мог покинуть меня, я не успел сказать ему, как любил его все это время, как он дорог для меня. Я не сказал ему, как тяжело, когда он уходит, и как мне радостно, когда он возвращается снова. Я не сказал, как я виноват за все, что произошло, я не сказал ему, как обо всем жалею, но не о том, что смог быть с ним рядом. Я.. Я так и не увидел его в последний раз. - Нет.. - дрожащим голосом простонал я. - Нет. Нет! - я поднялся, перейдя на крик. - Это неправда! Ты лжешь! Этого не может быть!       Я соскочил с постели, принявшись вырывать капельницу из руки, снимать многочисленные провода с груди. Я должен увидеть его, я должен. Он не мог умереть. Я не верю в это. Но не успел я избавиться и от половины проводов, как в палату забежали санитары, и крепкими руками прижали мое ослабшее тело к койке. - Нет! Отпустите! - что есть мочи кричал я, пытаясь вырваться. - Я хочу его увидеть! Дайте мне с ним увидеться! Это неправда! Он не умер! Этого не может быть! - я истошно вопил, прямо как мама Туне кричала в коридоре. Слезы продолжали скатываться по моей щеке, я бегал взглядом по расстроенной матери, по плачущему отцу, и не мог, не желал принимать его смерть.       В руку врезалась игла, мне что-то насильно вкололи, и после этого силы во мне будто иссякли. Я прекратил сопротивляться будто по взмаху волшебной палочки, тело больше не слушалось меня, а мозг постепенно отключался, останавливая бешеный ход неугомонных мыслей. Я смотрел в потолок и ощущал, как по виску струятся слезы. Его больше нет. Больше никто не скажет мне «Привет, Пол» после тяжелого рабочего дня, больше никто не прижмется в постели холодным заснеженным утром, я больше никогда не почувствую этот незабываемый запах карамели и груш, как пах только он и никто в этом мире больше. Я больше никогда его не увижу. Я не сумел его сохранить, не сумел уберечь от нее. Это все моя вина, я виноват во всем, что случилось. Я даже подарок его сберечь не сумел, у меня совсем ничего от него не осталось.       Дни пролетали друг за другом, мои раны постепенно заживали, рука начинала срастаться, но я продолжал лежать в постели, заплаканным взглядом сверля потолок. Я не мог ни есть, ни пить. Мир вдруг стал до одури пустым, каким не был никогда прежде. Несколько месяцев назад валяясь в квартире под шлейфом ромашкового аромата я даже не подозревал, что может стать еще хуже. Лучше знать, что он не хочет со мной говорить, видеться, но при этом осознавать, что он жив, где-то там встает по утрам, выпивает кофе и проживает еще один счастливый день. Лучше так, чем понимать, что его больше нет. Ни у кого, нигде.       Мама не отходила от моей постели, целыми днями сидя рядом. Она заставляла меня хоть немного поесть, чтобы не пришлось устанавливать зонд для принудительного кормления. Я смотрел на нее и пытался снова ощутить это радостное чувство ее присутствия, но зияющая дыра, оставшаяся после смерти Билла, не позволяла мне порадоваться ничему больше. Я не мог избавиться от этого бесконечно накатывающего страдания, от того, как сжимается сердце каждый раз, пытаясь выдавить слезу из пересохшего глаза. Я не мог заснуть, постоянная тревога не давала покоя.       Вечером в очередной раз, когда мама пыталась меня накормить, я повернулся к ней: - Мама.. - устало прохрипел я, и она тут же наклонилась ко мне. - Да, Томми? - Я хочу умереть, - тихо прошептал я, тяжело задышав от накатывающих по новой слез. - Я не могу без него жить. Я не могу жить с мыслью, что его больше нет. Я просыпаюсь день ото дня и заново осознаю, что больше никогда его не увижу. Это невыносимо.. - Я понимаю тебя, малыш, - спокойно ответила мама, целуя меня в макушку. - Я понимаю тебя лучше, чем кто-либо, потому что сама жила с этим чувством несколько долгих лет, - она ласково погладила меня по щеке, и я с болью зажмурился, вспоминая, как так же делал Билл. - Мы можем попытаться помочь тебе, дорогой. Если ты этого хочешь, мы можем попробовать. И, я обещаю, потом станет легче. Это не вернет его тебе, но он будет жив, пока в тебе жива память о нем, пока ты вспоминаешь счастливые дни, прожитые вместе. Это все, что ты можешь сделать для него, чтобы он продолжал жить.       Прижавшись к маме, я тихо взвыл, ощущая, как болит свежая рана в груди. Я все еще хотел умереть, так сильно, как никогда прежде, но ради этой женщины, защищая которую я довел себя до такой жизни, ради нее я должен был попробовать. Я не мог после всех лет разлуки снова покинуть ее, теперь навсегда, но и справиться с этой болью в одиночку мне было не под силу. Поэтому я доверился ей, доверил всего себя, свою жизнь и судьбу. Она точно знала, что нужно было сделать, чтобы все, наконец, закончилось.

***

      С тех пор, как я выписался из психиатрической клиники, прошло три года. Там я, наконец, смог закончить школу. В свою старую квартиру я больше не возвращался, переехав в родительский дом. Он чуть меньше того, что был у нас в деревне, но все еще просторный для трех человек. Перед окнами моей спальни снова сосновый лес, но теперь он окружает весь дом, а вокруг — ни души. Понемногу год за годом наши отношения с папой стали налаживаться, он все еще не смог простить меня, но делает шаги к нашему примирению. Работать пока я никуда не пошел, стараюсь как можно больше времени проводить с мамой, понемногу помогая отцу в его новой работе с лесозаготовками и размышляя об университете.       Фру Ларсен умерла через год после смерти Туне. Потеряв обоих детей, она спилась.       Герр Хенсен иногда заезжает к нам в гости, он часто интересуется моим здоровьем и делами, звонит на день рождения, пасху и рождество. А вот Агата так больше и не связывалась со мной после случившегося.       После полноценного осмотра дома Ойвинда Люнде, всех материалов и взятия показаний у доктора Менге, началось полномасштабное расследование, в ходе которого было предъявлено обвинение многим людям, годами прикрывавшим Ойвинда, и ему самому посмертно. Как доктору Менге удалось избежать наказания за оказанную Ойвинду помощь в лечении его пленниц, я так и не узнал.       Уже шесть лет, как Билла не стало. Я больше не думаю о смерти, хоть и не без помощи лекарств, и стараюсь помнить о наших встречах только хорошее. Каждый год с момента выписки я прихожу на его могилу в день его рождения, приношу свежие ромашки, рассказываю о жизни, чаще плачу и говорю, как мне его не хватает. Папа тоже приезжает вместе со мной, и каждый раз он тоже не обходится без слез.       Сегодня один из таких дней. Я целое утро отвел для того, чтобы набрать ему свежих ромашек, бережно складывая тонкие стебельки в большой букет. Солнце ярко светит, птицы поют свои веселые песни, кружась над молодыми листочками деревьев, и огромный свежий букет ярких желтых ромашек лежит у могильной плиты с моим любимым именем на ней. - У меня есть кое-что для тебя, - вдруг нарушает молчание папа, протягивая мне альбом.       Детский альбом, с белым котенком в потускневшем розовом бантике на обложке, охотящимся за улетающей капустницей. Его альбом. - Он давно у меня лежит, но, я думаю, для тебя он тоже важен.       Я раскрыл позабытый альбом, белые листы засветились под лучами солнца. С разрисованной карандашом бумаги на меня смотрел улыбчивый юный Том, дреды свисают с его плеч, оба глаза на месте, и Билл, сидящий прямо напротив него, запечатлевший в альбоме счастливую улыбку влюбленного подростка. - Спасибо.. - прошептал я, чувствуя, как от воспоминаний заболело сердце. - Это еще не все, - папа протянул к альбому руку и перелистнул пальцами несколько листов. - Я помню, ты говорил, что не можешь вспомнить его лица.       На раскрытой странице закладкой лежала небольшая глянцевая фотография. На ней был запечатлен Билл, совсем еще маленький, шестнадцатилетний, без привычной косметики на улыбающимся лице. Я провел пальцами по застывшему образу на бумаге, по растрепанным ветром волосам, черным как ночное небо, едва достающим до острых плеч. Черное блестящее колечко пирсинга еще торчало из проколотой брови. Мой любимый Билл, каким я его встретил и полюбил. Слеза капнула с носа на переливающееся фото, и я прижался к папе, опешившему от подобного жеста. Я крепко обнял его, прижимая к груди альбом с самым дорогим подарком, когда-либо мной полученным. - Я так скучаю по нему.. - прошептал я в отцовское плечо, слыша как тихо над моей головой в ответ раздалось горькое «Я тоже».       Я никогда его не забуду. Пройдут месяца, десятилетия, но я буду вспоминать о нем с тем же теплом в сердце, вспоминать о наших встречах, вспоминать его заливистый смех и истории, как смущенно он опускал голову, получая от меня комплименты. Я благодарен этому миру, что он позволил мне узнать такого прекрасного человека, как Билл. И я верю, что однажды наступит время, когда мы, наконец, встретимся снова, чтобы больше никогда не расставаться.