В компании волков: Вожак

      Когда дверь открылась, меня обдало теплом и запахом свежей выпечки. Барабанящее в ушах сердце не давало мне взять над собой контроль и все шаги я совершал медленно и неуверенно, как ребенок. Билл, видимо, совсем замерзший, нетерпеливо пихнул меня в спину, и я ввалился в прихожую дома, еле удерживая себя на ногах. Они оба были там: отец, стоящий слева, такой же худой и заросший, разве что немного поседевший, и мама. Боже, как выглядела мама. Такой я, кажется, не видел ее никогда. Ее выцветшие волосы теперь были покрашены в бронзовый цвет и крупными локонами лежали на плечах, она прибавила в весе и теперь ее тело было просто миниатюрным, а не тонким и высушенным. Место блеклого халата на узких плечах теперь занял полосатый вязаный свитер, а на руках ее были пекарские рукавицы. - Томми! - вскрикнула мама, так громко, что я еле узнал ее голос.       Мои ноги подкосились. Я смог сделать только пару шагов в ее сторону, в то время как женщина подлетела ко мне за мгновение, хватая в объятия мое разваливающееся тело. Я крепко прижался к ней, от нее пахло выпечкой и кремом для рук, как когда-то слишком давно, что я почти и не помнил этого. Слезы сами собой брызнули из глаз, мама тоже плакала, я слышал это в надрывающейся груди. - Мальчик мой, дорогой, - ревя, приговаривала мама, беспорядочно гладя то мои грязные волосы, то содрогающуюся спину. - Я знала, я всегда знала, что ты жив. Я знала. - Мама, - вздрагивая, шептал я. - Прости меня, мамочка, пожалуйста, прости. Я был ужасным сыном, я так подвел тебя.. - Что же ты такое говоришь, Том, - говорила женщина, вытирая рукавицами слезы. - Ты же мой сыночек и всегда будешь им, что бы ни случилось.       Она сидела со мной на полу, как младенца укачивая меня на руках, несмотря на то, что я едва помещался в ее объятиях. Я слышал сквозь свитер, как бьется ее обеспокоенное сердце, как дрожит надрывное дыхание. Эта женщина, единственная, которую я когда-либо мог полюбить и та, которую я так подвел. Я так счастлив, что она жива, что у нее все в порядке. Что она снова ходит и даже готовит, как когда-то давно. Я годами ждал, когда она оживет, когда встанет с постели и обнимет меня, и теперь это случилось, пусть столько лет спустя, но случилось. - Билл, спасибо тебе. Спасибо огромное, - сквозь слезы хрипела мама, прижимая меня к себе за шею. - Спасибо, что вернул моего мальчика домой.       Я не знаю, сколько мы сидели так на полу, обнимая друг друга. Мне было страшно отпустить ее, да и маме тоже. Мы будто оба боялись, что все это окажется сном и, стоит расцепить объятия, мы снова вернемся в суровую реальность, где не видели друг друга годами. Я слышал, как позади папа помогает Биллу затаскивать вещи, как собаки стучат когтями по деревянному полу. Как он разговаривает с отцом, нашим отцом, так обыденно и непринужденно. Голос папы слегка огрубел, но я все еще мог узнать его. Я боялся его, того, что он думает обо мне, но, несмотря на это, его мне тоже хотелось крепко-крепко обнять.       Когда мама смогла отпустить меня, ее дыхание все еще было прерывистым и тяжелым. Я помог ей подняться с пола, придерживая за нежные руки. Сколько воспоминаний пробуждали во мне ее прикосновения, сколько того, о чем я и не помнил раньше. Наверное, так и ощущают себя люди, впервые за десятилетие вернувшись домой. Будто ничто, кроме этих людей, никогда для меня домом и не было. - Я столько всего приготовила к вашему приезду, - сказала мама, иногда говоря в нос. - Билл, ты не поможешь мне накрыть на стол? - Конечно помогу, - отозвался парень, который стоял все это время рядом со мной. - Том, ты пока располагайся, дорогой, - мама в последний раз погладила меня по плечу. - Добро пожаловать домой.       Они ушли, оставив нас с отцом наедине. Он все еще стоял в дверном проеме слева за моей спиной, а я не спешил повернуться к нему. Я боялся увидеть на его лице злость, разочарование или еще что, являющееся ничем иным, как напоминанием о прошедших событиях, так или иначе ставших причиной нашей сегодняшней встречи. Я знал, что, чем дольше тяну, тем больше шанс, что такой мой жест папа воспримет как презрение, а то и отрешение, но я этого не хотел. Я скучал по нему так же, как и по маме, но как показать родителю это я не представлял.       Взяв себя в руки, медленно я повернулся к нему. Его лицо было не то спокойным, не то равнодушным, но все лучше, чем обозленным. Неуверенно рукой я откинул назад спавшие на лицо волосы, вместе с тем делая шаг в его сторону. Небольшой шаг. - Папа, - тихо начал я, опасаясь реакции отца. - Прости меня.       Но не успел я сказать еще хоть слово, как отец рывком приблизился ко мне и заключил в крепкие объятия. Я не сразу понял, что произошло. Если бы кто-нибудь видел мое лицо сейчас, наверное, на нем было бы слишком яркое удивление, граничащее с шоком. Я обнял его в ответ, крепко, как и маму ранее, и после этого жеста я почувствовал слабую дрожь в его груди. - Как я могу простить тебя, - не своим голосом едва слышно говорил отец у моего виска. - Если это я тот, кто должен просить у тебя прощения. - Папа.. - опешил я. - Том, прошу тебя, если есть в тебе силы, прости меня, прости своего отца, - дрожащим голосом шептал папа, целуя меня в висок. - Прости мне все те слова, что я наговорил в нашу последнюю встречу. Я не мог себя так с тобой вести, не должен. Ты же мой сын, я же так долго ждал тебя. Мне нет никакого оправдания. - Папа, ну что ты..- только и мог сказать я, чувствуя, как в кулак сжимается мое сердце. - Это только моя вина, сынок, во всем. Если бы я не давал тебе повода, если бы я был хорошим отцом, не случилось бы этого, - слова быстро срывались с его губ, а грудь то и дело вздрагивала, будто сдавленная. - Прости, что не искал тебя, прости, что позволил тебе потеряться. Я не ведал, чего боюсь больше — узнать, что тебя больше нет или узнать, что ты уже давно позабыл нас, позволив своему сердцу ожесточиться. - Ну, что же ты, папа.. - просипел я, пытаясь не заплакать на плече у отца. - Я бы ни за что не забыл вас.       У папы прихватило сердце — возраст давал о себе знать. Придерживая его под руку, я помог отцу переместиться на диван. Он держал руку у лица, не позволяя взглянуть на него, а сам содрогался, урывками вдыхая воздух. - Если бы не Анне и Билл, я не знаю, как бы пережил эти годы, - говорил мужчина, между словами стараясь перевести дыхание. - Не было ни дня, чтобы я себя не винил. Как вспомню тебя, сидящего в грязи после удара, как вспомню, что тебе наговорил, - он закрыл обеими руками лицо, стараясь восстановить дыхание и не показывать мне, как тяжело ему держать себя в руках. - Это все в прошлом, папа, - с болью в сердце говорил я, видя, как страдает отец. - Теперь, когда ты снова оказался дома, я начинаю верить в это, - сквозь боль, папа улыбнулся и похлопал меня по плечу. - Билл рассказывал нам про тебя, про твою жизнь, про твою работу. Я счастлив, что ты смог найти в жизни путь даже тогда, когда нас с мамой не было поблизости, чтобы тебя поддержать. - Мама так хорошо стала выглядеть, - только и смог сказать я, снова вспомнив о ней. - Ей стало значительно лучше. Когда ты пропал, ей какое-то время потребовалось пролежать в лечебнице и уже после она вернулась такой, - он грустно улыбнулся. - Она все время спрашивала о тебе, все время тебя ждала. Каждым новым жильцам нашего деревенского дома давала наш номер, чтобы они позвонили, если ты вдруг вернешься домой, - папа снова закрыл ладонью глаза. - Если бы я нашел тебя, может, она бы совсем выздоровела за эти годы. - Папа.. - я положил ему руку на плечо, и он тяжело вздохнул. - Не успокаивай меня, Том. Я же знаю, что наделал. Я знаю. Тебе Билл уже рассказал о нашем семейном недуге? - я кивнул. - Все так просто было, давно бы уже прошел лечение, и маме бы твоей столько проблем не доставлял. Говорила же ее подруга Адела, что со мной что-то не так, а я все отмахивался, думал, она нас поссорить хочет, - он грустно посмеялся. - Никогда не бывает поздно, папа. Главное, что теперь все наладилось, - я пытался успокоить папу как мог. - Наверное, ты прав, - он выпрямился и посмотрел на меня. - Теперь оба моих сына со мной и жена пироги печет, как уже двадцать лет не делала. - А давно вы начали общаться с Биллом? - Да как его мама уехала. После того, как он ослеп, она и слышать обо мне не хотела, я ее понимаю, - папа прикусил губу. - Четыре года я с сыном видеться не мог. А как она улетела, он сам мне и позвонил. - И вы с тех пор общаетесь? - А как же, - он улыбнулся. - Сначала мы пообщались, нашли общие темы, а потом так сблизились, будто он и не жил никогда отдельно. С Анне тоже сдружился, во всем ей помогает. И со мной всем делится. Он мне как про этого Ойвинда рассказал, у меня чуть сердце и не встало, - вздохнув, папа приложил ладонь к груди. - Если бы я только знал тогда, я бы этому хрычу всю морду разбил, - мужчина сжал руку в кулак, а затем взглянул на меня таким расстроенным взглядом, что мне стало тяжело дышать. - Он же мне рассказал, Том. Почему ты так с ним поступил.. Вот тогда-то я и узнал, что на самом деле вина вся лежит на мне. - Пап, здесь нет твоей вины, - я все не бросал попытки утешить его, но отец настолько был убежден в своей вине, что ничто бы не заставило его передумать. - Ох, Том, - папа занес надо мной руку и неторопливо погладил по засаленной голове. - У меня два прекрасных сына и обоих из них я не смог защитить. Что же я за отец после этого. - Ты смог отпустить свою злость на одного из них, - сказал я, и папа взглянул на меня. - Ты наш отец и другого нам не нужно. - Ужинать! - прокричала мама из столовой, и мы оба поняли, что на данный момент в нашем разговоре поставлена точка.       К нашему приезду мама очень постаралась. На столе чего только не было: запеченные овощи, мясо в горшочках, жареный лосось и сладкие глазированные улитки, которыми пропах, кажется, весь дом. За столом было много разговоров о работе, откуда я и узнал, что Билл уволился из школы пару дней назад, а отец теперь занимается лесозаготовками, используя участок леса, купленный еще дедушкой и бабушкой. Из разговоров я узнал и то, что мне подготовили спальню, и мы с Биллом, похоже, задержимся в родительском доме на какое-то время, пока не решим, что делать с этой жизнью дальше, а родители этому оказались только рады. Как сказала мама, теперь у нас есть возможность пожить настоящей полноценной семьей.       Когда ужин подошел к концу, Билл с отцом удалились обустраивать место для собак, а я остался помочь маме с уборкой посуды. В детстве мне никогда не нравилось этим заниматься, да и не выпадало повода из-за редких семейных ужинов, но сейчас я был готов заниматься чем угодно, лишь бы побыть с мамой подольше. К тому же, уборка со стола оказалась намного быстрее и приятнее, когда в процессе участвует посудомоечная машина. - Ну что, какие у вас с Биллом отношения? - поинтересовалась мама, подавая мне тарелки. - Мы хорошие друзья, - ответил я, немного привирая. Это было необходимо, не мог же я сказать ей, что частенько люблю потрахаться со своим братом. - Вот и здорово, - мама улыбнулась. - А я все переживала, как вы будете общаться, зная что вас объединяет. - А у тебя с ним какие отношения? - я перенаправил ей вопрос. - Поначалу мне было непросто, - вытирая пот с лица, сказала она. - Все же с таким не просто жить, когда у твоего мужа и лучшей подруги общий ребенок. Но он оказался настолько милым и добрым мальчиком, отзывчивым, что я не могла долго сопротивляться. В конце концов, нет же его вины в том, как он был зачат. Билл мне часто звонит, мы по выходным готовим вместе что-нибудь. Я уже даже полюбила его как своего, - мама застенчиво улыбнулась. - А с мамой его? - я присел на стул, включая посудомойку. - Ее Симона вроде зовут, да? - Да, Симона, - кивнув, мама склонила голову. - Она со мной так и не общалась. Как в юности ушла, так и с концами. Но встреча с Биллом позволила мне, наконец, закрыть эту страницу. Все постепенно встало на свои места, и отъезд ее, и нежелание общаться. Для меня это стало завершающим этапом в нашем общении, хоть и 27 лет спустя.       Мы с мамой еще немного поговорили о жизни, о том, как прошло ее лечение, как она постепенно встала на ноги. Поговорив с обоими родителями, я вдруг понял, что их избавление от деревни, от этого проклятого дома, где все всегда было неладно, позволило им, наконец, начать жить. Тот долгий путь, что каждый из нас проделал, чтобы оказаться здесь, принес много потерь, но его итог в виде нашего долгожданного объединения перекрывал любые пережитые трудности. Теперь мне было сложно представить другую жизнь, где меня вдруг не стало, где я его так и не встретил. Я отбрасывал мысли об этом, боясь спугнуть воцаривший покой.       Пожелав маме спокойной ночи, я отправился на второй этаж в поисках моей спальни. Ее не сложно было найти, ведь она один в один повторяла ту комнату, в которой я жил в деревне. Кажется, даже вещи, расставленные по полкам, были теми же, что я получал в подарок от Горана, Туне и Уве. Как давно это было, будто в другой жизни, да и не со мной даже. Сегодня моя очередь отпускать, и я должен отпустить свое детство, друзей, которых больше нет, вместо них только взрослые, которых я даже не знаю. Я должен отпустить деревеньку, где мы проводили веселые лета, играя и напиваясь в убежище, купаясь в пруду. Я должен отпустить веселую умную девочку с косичками, в коротких шортах, которая теперь стала одержимой и жестокой взрослой женщиной, не знающей пощады. Я должен отпустить молчаливого мальчика с пшеничными дредами, в широкой одежде, потому что я теперь стал совсем другим и мне нужно двигаться дальше. - Как тебе комната? - голос Билла вырвал меня из раздумий, и я обернулся. - Анне сказала, что здесь все твои старые вещи и вроде даже стоят на тех же местах, - он прошел вглубь комнаты, садясь на край кровати. - Да, она точь-в-точь повторила мою старую комнату, - я подошел к нему и сел рядом. - Только кровать теперь больше. - Это точно плюс, - отметил парень, разваливаясь на постели. - Я сплю в комнате, в которой мебель не меняли, наверное, лет сто. У меня кровать как коробка с вырезом сбоку и шторами. - Да ну? - я усмехнулся, ложась с ним вместе. - Приходи посмотреть, - улыбнулся Билл. - У меня еще будет много времени, - осторожно я протянул к нему руку и погладил кожу на виске возле резинки маски. - Почему ты носишь ее здесь? - Это лишнее напоминание для папы, не хочу его расстраивать, - он усмехнулся. - Да и маму твою пугать не хочется. Они оба меня без маски еще не видели. Они из-за твоих швов-то распереживались, даже не осмелились спросить тебя об этом. - Ну, это же родители, - улыбнувшись уголками губ, я аккуратно поддел пальцами низ синей маски и умелым движением стянул ее с его лица.       Под пластиком уже образовалась испарина. Я бережно протер его лоб и надбровные дуги пальцами, а после почти что не касаясь поцеловал в переносицу. На его губах, слегка подергивающихся медленно появилась улыбка. Он обхватил пальцами мою руку, только что его касавшуюся, и осторожно погладил старый грубый шрам на ладони. - У меня с продажи маминой квартиры осталось много денег, - заговорил Билл, но тихо, едва позволяя звуку срываться с его губ. - Я много чего откладывал с зарплаты, так что у нас с тобой больше, чем достаточно средств, чтобы начать все заново. Когда захочешь, когда мы будем готовы. - А что же родители? - я не мог спустить с него глаз. Мне наконец-то удавалось видеть его, настоящего, не спрятавшегося за синим куском пластика. - Для них мы хорошо сдружившиеся братья. О большем я не говорил и не собираюсь, - он ухмыльнулся. - После такого отец тебя бы точно на порог не пустил. Я же младшенький, значит это ты меня совращаешь.       Я посмеялся, и он улыбнулся мне в ответ. Я снова прижал ладонь к его щеке, затем провел ею выше, останавливаясь на скулах. Большим пальцем я погладил изрезанную шрамами кожу под глазничной впадиной, затем провел рукой по волосам, отбрасывая их назад и обнажая глубокие шрамы на висках. - Билл.. - начал я, но он приставил пальцы к моим губам. - Не надо, Том, - прошептал Билл. - Чем чаще ты говоришь мне об этом, тем сложнее мне будет пережить это. Ты уже просил у меня прощения. Если слово повторять много раз, то его ценность с каждым разом становится все меньше, а смысл — теряется. Я скажу тебе, когда прощу тебя, но не нужно просить меня об этом снова и снова. -.. я люблю тебя, - все же закончил я, продавив слова сквозь его пальцы.       Его губы задрожали. Билл попытался скрыть это от меня, сжав их, но тогда предательский подбородок стал выдавать его. Из моих глаз сами собой потекли слезы, в который раз за вечер, и тогда я сполз и с силой прижался к его содрогающемуся животу щекой. Он завел руки в мои волосы, склоняясь к моей голове. Я чувствовал как он пытается унять дрожь, но она не покидает тело, показывая себя то в ладонях, то в желудке.       Билл крепче обнял меня, так крепко, как ему только позволяли руки. И над своей головой сквозь желудок, сквозь дрожь я услышал тихое и необыкновенно нежное «Я тебя тоже».