Вместо названия

Джон развалился в дальнем углу столовой. На коленях у него сидела Синтия и что-то увлеченно шептала своему парню на ухо. Леннон изредка улыбался и всегда отвечал на поцелуи, лениво водя рукой по бедрам в узких штанах. Пол нахмурился и хотел было выбежать из столовой незамеченным – публичные проявления любви никогда не вызывали в нем восторга. Но Джон уже успел помахать ему рукой и подозвать к столу, так что пришлось натягивать дежурную улыбку и садиться прямо напротив милующейся парочки. – Идем сегодня к тебе сочинять конец песни? Я сегодня ночью дописал последний куплет, выходит потрясно! – Давай. Синтия тут же оторвалась от Леннона, недовольно смотря на него. – Милый, мы же собирались на танцы. Ты что, забыл? – Ах, точно, – протянул Джон. – Ну, Син, ты же знаешь, я терпеть не могу танцевать в людных местах. Там никакого простора для души. – А ты хочешь, чтобы я сидела в твоем пыльном гараже? – Ничего ты не понимаешь. Этот гараж – волшебное место. Но Синтия, кажется, не видела в джоновском гараже никакой магии и романтики. – Хоть когда-нибудь я буду важнее этих полуразвалившихся гитар? – раздраженно поинтересовалась она у Джона и направилась к выходу из столовой. – Син! – проорал Леннон ей вслед и страдальчески закатил глаза. – Догони ее, – посоветовал Пол, но Джон только махнул рукой. – Э, нет смысла. Она подуется немного и вернется, как всегда. Ну что, сегодня в шесть?

***

Наверное, ни один человек в мире не смог бы и подумать, что Джон был на редкость пунктуальным человеком. Он приходил на вечеринку минута в минуту, а если видел, что опаздывает на урок, то не шел на него вообще. Но в этот день ровно в шесть его не было. Тонкая стрелка перевалила уже за цифру 15, и Полу не оставалось ничего, как отодвинуть листы с текстами в сторону. "Все-таки поймала его Синтия в свои сети", – заключил про себя парень спустя полчаса томительного ожидания. К тому же на улице разгорался настоящий конец света: чернильные тучи нависли над краснокирпичными домами и где-то на западе раздавался чудовищный грохот. Через несколько минут ударил такой сильный ливень, что Полу пришлось прикрыть окно. Было до ужаса скучно. Отец с Майклом смотрели внизу футбольный матч, а Пол в задумчивости щелкал ручкой. Проводить вечер за уроками хотелось не особенно. Стоило только открыть учебник геометрии, и голова становилась тяжелее в несколько раз, а это была совершенно напрасная жертва. Раздалось три оглушительных звонка в дверь. Встрепенувшись, Маккартни понесся вниз, чтобы впустить гостя, не побоявшегося Армагеддона. Пол открыл дверь да так и замер: перед ним стоял Джон, насквозь вымокший и взбудораженный. – Прости, я немного опоздал, – Джон деланно небрежным жестом поправил выбившуюся прядь, будто это могло исправить ситуацию. Выглядел он как брошенный в лужу птенец. – Можно войти? – Конечно. Как поплавал? – Штормит, – Леннон недовольно передернул плечами и сбросил куртку на пол, – бывало и лучше. – А где твоя гитара? – К черту. Сегодня отдыхаем. – Кто там пришел, Пол? – поинтересовался отец из гостиной. – Это Джон. – Здрасьте, – заорал Леннон на всю квартиру так, что, кажется, затряслись лампы. Джим тут же показался на пороге комнаты и одарил гостя улыбкой. – А я уж думал, ты сегодня не объявишься. Погода никудышная. – А чего дома сидеть, – отозвался Джон, – а дойти тут недалеко. – Правильно, правильно, – тут же подхватил мистер Маккартни, – я всегда Полу говорю, чтобы не сидел дома, если есть возможность. А то он либо с песнями, либо с уроками. Пол закатил глаза. – Пап, твои жалобы закончились? Тогда мы пойдем наверх. Когда за ними закрылась дверь комнаты Пола, Леннон прыснул: – Взрослые, похоже, мечтают поменять нас местами. – Это точно, мой отец все время отправляет меня гулять и учиться водить. "Проветрись, сынок" – его любимое выражение. – А Мими никак не может засадить меня за книги. И ключи от тачки отобрала, кстати. Может быть, она тебе их отдаст? – Не уверен. Чаю хочешь? А то свалишься с простудой после такого. Джон заговорщицки помигнул другу. – У меня есть кое-что получше твоего слабенького чая с молоком, – и он достал из сумки бутылку отливающего золотом виски. Пол присвистнул и поинтересовался: – Что отмечаем? – Мою свободу, – ответил Джон и, заметив вопросительный взгляд Пола, пояснил: – Мы с Син расстались. – Почему? Леннон плюхнулся на землю, принимаясь за крышку бутылки. – Надоело. Скучно. Неинтересно, – в трех словах обозначил ситуацию Джон и переглянулся с Полом. – Ой, вот только не надо на меня так смотреть, будто я теперь враг народа. Она тоже виновата, ждала, видите ли, когда я буду ей время уделять. А я с ней и на девчачье кино, и туфли покупать, и в театр к ее маме. А ты знаешь, меня от оперы тошнит. – Знаю. И я не говорю, что ты виноват. Джон благодарно кивнул другу и протянул ему волшебным образом открытую бутылку. – Отлично, – протянул Маккартни, – значит, у нас есть повод напиться. И он глотнул жидкость со вкусом солнца, спирта и юности. С Ленноном было хорошо напиваться. Пол даже не чувствовал, что он ужасен и неопытен в этом занятии, потому что друг обычно начинал творить такое, что рядом с ним Маккартни просто не замечали, и он мог без зазрения совести упасть где-нибудь в углу. Наедине же Пол не боялся высказывать Джону мысли, приходящие ему в пьяном отражении мира. Им обоим становилось проще говорить, и именно в один из таких вечеров Пол узнал что-то о родителях друга: Леннон, пялясь в одну точку, рассказывал об отце, ушедшем в море, и о плачущей на кухне матери. Они пили, и Пол учил Джона играть левой рукой на гитаре, жутко смеясь над его неспособными двигаться пальцами. Они вместе просмотрели еще пару песен, записав пришедшие на ум строчки, послушали пластинку и в итоге разлеглись в разных углах комнаты: Пол на кровати, а Джон около стула на коврике. – Слушай, давно хотел спросить.. – начал Маккартни, крутя стакан в руках. – Девять. – Чего? – не понял Пол. – В нашей системе девять планет, – пояснил Джон, – я сейчас задумался над этим. – Да нет, я не о том. Почему ты решил со мной дружить? – А, так ты об этом, – понимающе протянул Леннон. – А я все думал, почему ты не спрашиваешь. Ну ладно. Помнишь, ты прикидывался милым мальчиком, а потом вмазал мне? – Допустим. – До того дня я считал тебя хлюпиком и ботаном. Над такими подшутить можно, но дружить - лучше застрелиться. Но когда ты заехал мне в морду, я на тебя посмотрел: ты меня убить был готов. И я подумал, что не так уж ты и плох. Ну, получше остальных придурков. – Я понял, – весело хмыкнул Пол, – достаточно тебя побить, чтобы завести с тобой дружбу. – Только вот побить меня не каждый может. Это прозвучало с каким-то странным уважением, но Пол не особо смог уловить его в развившемся у него состоянии нестояния. Голова быстро налилась тяжестью и стала клониться к любой вертикальной поверхности, так что Пол решил сосредоточиться на чем-нибудь, чтобы просто не свалиться. Сначала он смотрел на черный квадрат воздуха за окном, иногда пересекаемый вспышками света. Потом - на пластинки, развешанные на стене. А потом на Джона. Тот был увлечен разглядыванием своих ногтей, так что Пол смог вдоволь на него насмотреться. Спадающие на лоб растрепанные пряди. Привычно сощуренные в потемках глаза. И чертовы губы. "Чертовыми" Пол их назвал, потому что внезапно понял, что хочет их коснуться. Они казались такими сухими и теплыми-теплыми, почти раскаленными. Попробовать. Дряной табак или сладость? – Знаешь, я очень боюсь грозы, – вдруг произнес Джон, возвращая Пола на землю из постыдных мечтаний. "Я очень боюсь, что влюбился в тебя, как идиот", - прозвенело у Маккартни в голове, но он сказал только: – Правда? – Я всегда забираюсь под одеяло, – пояснил Леннон. Полу сразу представилось, как он, злой и с сигаретой в зубах, укутывается в три одеяла сразу и дрожит. – Ну, я наверно пойду, – видимо, поняв краем сознания, что порет какую-то дичь, сказал Джон. – Ложись, куда ты пойдешь? – как можно более расслабленно произнес Пол, хлопая по второй половине кровати. – Ночь на дворе. Джон возражать не стал. Он дополз до кровати, скидывая по пути штаны, и завалился на предложенную Полом подушку. Гостеприимный хозяин, спотыкаясь и бормоча "черт, вот черт" раздобыл собутыльнику еще и плед. Джон благодарно засопел и залез под покрывало, пробормотав что-то по типу "ночного добра". – И тебе доброй ночи, – прокряхтел Пол, заваливаясь рядом. В голове у него было до сладости пусто и ярко, и парню все никак не удавалось закрыть глаза. В темноте ему казалось, что он, кружась, падает вниз на огромной скорости с отвратительно шумящего вертолета. Пол лежал и смотрел вперед, и он принимал за случайность то, что смотрит он на Джона, на лунный свет, гуляющий по его острому лицу. Ресницы у него нервно подрагивали, оставляя длинные невесомые тени на щеках. Вдруг Джон открыл глаза – индийские лунные камни, Пол видел однажды – и тени пропали. – Поли, ты спишь? – тихо спросил Джон, привставая на локтях и пододвигаясь к другу. Его хмельное дыхание ударило Маккартни в нос, и отросшие волосы нечаянно коснулись чужого лба. – Нет, не сплю, – почему-то прошептал Пол. Казалось, все чувства вывернуло на изнанку за ту секунду, что Джон почти что прижимался к нему плечом. – Я тут вспомнил про твою розовую пижамку. Дашь поносить? И Джон засмеялся, снова откидываясь на подушки и нелепо дергая руками, а Пол прикусил губу, не зная, куда себя деть от набежавшего чувства возбуждения и стыда. Он вскочил и кинулся в ванную комнату, надеюсь, что в потемках не было видно его раскрасневшихся щек. Пол чувствовал себя ужасно – ужасным приятелем и ужасным неправильным парнем, у которого встает на лучшего друга. Он опустился на пол, прикрыв лицо руками и отчаянно моргая, стараясь справиться с глупыми эмоциями. – Эй, все нормально? – обеспокоенно спросил Джон с той стороны двери. – Я же пошутил. – Да, – Пол отнял ладони от лица и постарался выровнять голос. – Да, Джон, все хорошо, я скоро приду. Иди спать. Подождав еще несколько секунд у двери, Леннон ушел, а Пол со стоном выдохнул. Чувствовал он себя хуже некуда. Им с Джоном потребовалось больше двух месяцев, чтобы сойтись и стать по-настоящему близкими людьми, а сейчас Полу не нужно и секунды, чтобы все это разрушить. Сейчас ему хотелось любить девушек, милых и улыбчивых, не способных ударить его из-за неловкого томного взгляда, но он просто не мог. Потому что был Джон – жесткий, безбашенный, никогда не затыкающийся придурок. Лучший друг. Уж лучше не любить вообще. Между пустотой и болью Пол выбирал пустоту. Ему было душно и хотелось растечься по выцветшей плитке, превратившись в лужицу. Воображение само нарисовало ему Джона – но не осуждающего, а смотрящего на друга с пониманием и спокойствием; разгоряченного виски и с бесятами в расширившихся зрачках – и Пол с тихим шипением оттянул резинку штанов и откинул голову назад, касаясь затылком холодного кафеля. Потом можно будет сказать, что ему было плохо – дурной виски и слабый на алкоголь Пол, картина сама возникла в уме. – Джон… – беззвучно выдохнул парень, кусая губы, и все вокруг заплясало, оставляя Полу только нестерпимый жар в паху и чужой образ, слишком точный и яркий. Когда он вернулся, Леннон уже мирно посапывал в подушку. Пол опустил голову на соседнюю подушку, отвернувшись от друга, и в бессилии закрыл глаза.