Вместо названия

Начались по-настоящему холодные дни. По дороге в школу Пол по нос укутывался в свою куртку и выдыхал пар себе на руки, чтобы хоть как-то согреться. С последних уроков он обычно сбегал, вконец испортив себе репутацию среди учителей, но ничто не могло заставить его просидеть лишние пять минут, когда его ждал Джон. Маккартни приходил к нему чуть ли не каждый день иногда на пятнадцать минут, иногда на шесть часов, разговаривал с Мими, которая называла мальчишек ласковыми словами и оставляла их вдвоем. Пол садился рядом с Джоном на пол и говорил. Джон попросил помощи, но сам явно не собирался идти навстречу. Пол рассказывал все сам. О своих чувствах, о том, как было плохо, как хотелось засунуть голову в раскаленную лаву, только бы не чувствовать. О том, как научился разыгрывать образ счастливого мальчишки, без которого он уже себя не мыслит, и как это помогло – быть кем-то, кем ты, по сути, не являешься. – Притворись, что тебе весело, – говорил Пол. – Ну да, у тебя-то это хорошо получается, – огрызался Джон. – Ты вечно притворяешься. Притворяешься, притворяешься. Ой, посмотрите на меня, я веселый и молчаливый мальчик. Не лучше ли быть собой? – Когда кто-то умирает, это уже не ты, – бесцветно произносил Пол, мысленно возвращаясь к фотографиям матери. И Джон неожиданно соглашался. На следующий день Леннон спросил, пачкая руки в рисовальном угле: – А как звали твою мать? – Мэри. – Мэри, Мэри, – посмаковал Джон на языке. – Как думаешь, они бы поладили? – Думаю, они бы постоянно спорили, прямо как мы. – Да уж должно быть. В кого тогда мы такие бараны? Пол рассмеялся в ответ, а Джон попросил: – Расскажи мне о Мэри. И Пол рассказывал. О том, как они все вместе гуляли по яблочному саду и Майкл постоянно забирался на деревья, пытаясь сорвать зеленые кругляшки для всей семьи. Как мать пела Полу, когда он лежал с ангиной – а ему в бреду казалось, что с ним говорит ангел – и как она научила сына игре на фортепиано. Вспоминал, как они вместе считали круги на воде от камней – сколько кругов, столько и конфет, и Пол неизменно получал обещанные сладости. Джон же только слушал, перебирая пальцами давно истлевшую сигарету, и иногда устало потирал веки. Сам же он не говорил ни слова, а иногда и вовсе засыпал под шорох чужих воспоминаний. Тогда Пол замолкал и долго смотрел на чужое бледное лицо – измученное, заострившееся, повзрослевшее за один день. Смотрел на желанные губы и никогда не решался. Накрывал Джона пледом и тихо ускользал к себе домой. Однажды он застал Джона, раскинувшегося на кровати и мерно сопящего. Он улыбался во сне и сжимал в руках сборник Шелли. Пол, стараясь не шуметь, подошел поближе и заглянул в книгу. Черной ручкой была выделена строчка «В цветах отрада, что давно мертва». В углу стояла пометка джоновским косым почерком:

«Я бы купил тебе сирень, Джулия, но до весны ты не дожила».

***

– Скажи, я ужасный человек? Они сидели в садике Джона на придвинутых друг к другу стульях и смаковали сигареты, наслаждаясь отсутствием Мими. В ответ на вопрос Леннона Пол обреченно вздохнул и стряхнул пепел. – Я же уже говорил, что нет. И вообще ужасных людей не бывает, есть только несчастные или обиженные. – А я несчастный или обиженный? – Ты два в одном, Джон. Адская смесь несчастья и обиды, если тебе нравится, как это звучит. Леннон дернул уголком рта – видно, ему действительно понравилась такая формулировка. – И тебе не противно общаться со мной? – Мы же вроде лучшие друзья. К чему такие вопросы? – Мне кажется, я не заслуживаю твоей дружбы. Пол растерялся. Первый раз в жизни Джон сказал что-то такое, что выставляло его слабаком наперекор его непробиваемому образу и на что Маккартни не знал, как ответить. Джон встал и ушел куда-то вглубь дома. Последнее время он часто так делал, так что Пол уже попривык; он понимал, что другу нужно побыть одному. Джон быстро уставал от чужого присутствия и мог уйти в разгар собственного дня рождения, ни с кем не попрощавшись. Оставалось только ждать и надеяться, что Леннон не потеряется где-нибудь в городе. Или в собственном доме. Но он вернулся всего через пять минут и подозвал Пола рукой. – Идем со мной. В своей комнате Джон протянул Полу лист бумаги. Корявым детским почерком было выведено: "Для мамы". Пол поднял на Джона глаза, удостоверяясь, что ему позволено влезть во что-то настолько личное. Леннон утвердительно кивнул. – Читай. Я написал его Джулии, когда мне было восемь, а вчера нашел у нее дома. Это был последний раз, когда я назвал ее мамой. Пол пробежался глазами по строчкам, боясь ворошить чужие мысли. В своем письме маленький Джон сообщал, что он ненавидит и Мими, и отца, но больше всего – Джулию, которая ушла к другому мужчине и оставила его. Он очень боялся грозы, он плакал и звал мать, но та не приходила. Он пригрозил Мими, что сбежит из дома, если та не разрешит ему делать, что он хочет. Он нарисовал в углу их семью и перечеркнул крестом. "Я не верю, что ты моя мать" было подчеркнуто двумя кривоватыми линиями в самом конце письма. Пол глубоко вздохнул. – Джон... – Как тебе, Поли? – язвительно поинтересовался Леннон, – хороший я человек после этого? – Ты был обиженным брошенным ребенком, Джон. Ты ни в чем не виноват. Леннон яростно сверкнул глазами, вперившись в друга. – А теперь скажи: хороший ли я человек? – Да, – еле слышно прошептал Пол, – да, хороший. Воцарилась тишина. Джон очень долго смотрел на Пола стеклянным взглядом, как бы не понимая смысла сказанных слов. Он хотел услышать подтверждение собственной вины, а получил прощение. – Выметайся отсюда, – процедил сквозь зубы Джон, но Маккартни не двинулся с места. – Ты плохо слышишь? Уходи. – Никуда не пойду, – заявил Пол, уверенно глядя на друга. Ему вдруг показалось, что, оставь он сейчас Джона, и тот опять убежит или решит искупаться, чтобы забыть о своей вине. А ведь он, Пол видел, почти что признал перед самим собой, что Джулию не вернешь. Но Джон привык рушить все созданное за миг. – Уходи! Мне не нужна твоя жалость. Он уселся на пол – обиженный на всех и самого себя – и Маккартни не выдержал. Подошел и резко вздернул Джона за плечи так, что тот шокировано взглянул на друга. – Слушай, придурок, твоя мать умерла, и моя тоже, и я, и ты когда-нибудь умрем, – проговорил Пол ошарашенному Леннону в лицо, – так что хватит тратить время на бессмысленные обиды и самобичевание. Посмотри в окно, – Пол ослабил хватку и присел рядом с другом, – там солнце, другие люди, там идет жизнь; тебе просто надо поверить... – Но я ни во что не верю, Пол, – прошипел Джон. – В Бога - не верю, в вечную жизнь - снова нет, в людей - уж тем более! Осечка за осечкой. Во что ж мне верить? И Пол ответил то, до чего он дошел, встретившись с годами одиночества, людской злостью и смертью: – Поверь в то, что в жизни случается и хорошее.