И мой Детройт

*** Зажмурившись, Гэвин упирается лбом в холодную стену и дышит, дышит, дышит открытым ртом. Жадно глотает горячий и вязкий воздух — но легче ему не становится. — Прогнись, — шепчет Коннор у него за спиной, и Гэвин недовольно цыкает сквозь зубы и даже дергает плечом, но послушно — ха, как хороший мальчик! — прогибается в пояснице. Делает все, как Коннор просит. Коннор просит… Когда это Гэвин стал таким покладистым, что выполняет его просьбы? А Коннор меж тем его обнимает, просовывает руку под свитшот, ведет по разгоряченной коже и кладет ладонь на живот. И прижимает Гэвина к себе. А потом делает очередной толчок. И Гэвин едва успевает укусить себя за губу, чтоб не заскулить, как послушная сучка. «Послушная сучка для андроида, да, Гэвин Рид? — спрашивает он себя злобно. — Именно этого ты хотел? Об этом мечтал?» И это последнее, что еще может протявкать его поганый внутренний голос, потому что Коннор начинает трахать его так, что все мысли уносит из головы, задница буквально пылает, а колени подгибаются. В клубе, из которого они сбежали, вовсю гремит музыка, местная группа рвет связки и зал, а здесь, в глухом закутке у туалетов, гулко бухают басы и гомон голосов сливается в непрерывный шум. Но Гэвин не слышит ничего. Он может только чувствовать. Коннор гладит его поясницу, и он дрожит и прогибается сильнее, бесстыже выставляет задницу под его ладонь и член. Зачем андроиду член? Он был полным идиотом, когда задал этот вопрос Коннору. Подумаешь, был бухой. Не тупой же. Ну, это он тогда так о себе думал, а сейчас… Сейчас он по собственному неоднократному опыту знает, зачем Коннору такой охрененный член. И он умеет им пользоваться — откуда, откуда, блядь? — потому что Гэвин через несколько минут уже едва может сдерживать стоны. Он жмется к холодной стене щекой, и то кусает губы, то глотает, втягивает воздух, который нихрена не помогает. А потом Коннор произносит у самого уха: — Гэвин. Тебе… хорошо? И прикасается губами к его шее. И Гэвин больше не может держать все это — эти чувства и этот кайф — в себе, он сдается и стонет, стонет, стонет на каждый гребаный толчок. Коннор прижимается сзади, его горячие губы осторожно трогают кожу Гэвина на шее и за ухом, и каждое прикосновение словно пронзает Гэвина насквозь. Зато бедра Коннора работают без устали, и его идеальный член идеально его трахает. Задница уже не сжимается на каждый толчок, а принимает глубоко и свободно, смазка — какой предусмотрительный Коннор! — почти хлюпает, и Гэвин кладет обе руки на стену, упирается и подмахивает так, что шлепки, наверное, слышны даже в зале, где веселятся их коллеги. Но ему совершенно и бесповоротно похрен. — Вот так, Гэвин, — шепчет Коннор, и его слова пробирают Гэвина до нутра. — Я так долго этого ждал. И тогда Гэвин поворачивает к нему голову и пытается заглянуть в глаза, но разве в такой позе это получится? Тем более что Коннор фиксирует его у стены и горячо выдыхает в щеку. А потом поддает бедрами так, что говорить Гэвин больше не может. Он стонет и скулит, встает на мыски и дергает бедрами, не зная, то ли уйти от обжигающих толчков, то ли… Коннор гладит его живот, а потом ведет руку ниже, ловит качающийся Гэвинов член и сжимает ладонь. Он двигает ею всего несколько раз, но так правильно и тесно, что Гэвина буквально за секунды выносит в оргазм. Он задыхается, он то закрывает глаза, то пялится в никуда и, кажется, хочет впаяться в холодную стену, пока его член держит теплая рука Коннора, а сам он кончает, заливая спермой белые пальцы. *** — Я приду к тебе сегодня, — говорит Коннор, — в гости. Гэвин моет руки и смотрит только на пену на своей коже. — Сколько можно обманывать себя? — спрашивает Коннор, и Гэвин жопой чувствует — ха-ха! — что тот ищет его взгляд в зеркале. Не дождется. Коннор вздыхает, и это так по-человечески, что у Гэвина мурашки бегут по загривку. И ему это не нравится — его это почти пугает, только он не может определиться, что именно: то, что «по-человечески», или то, как он сам реагирует на Коннора. А тот не сдается. — Ты просто мастер не видеть очевидное, — в голосе Коннора раздражение. — Мы могли бы… — Не могли, — отрезает Гэвин, выпрямляется и стряхивает капли с рук. — Между нами просто секс, — он наконец поворачивается и смотрит Коннору в лицо. Куда-то в переносицу. — Я… Мы обкатываем твое, — он мнется, — ну, в общем… А все остальное херня. У Коннора на лице написано, как ему свербит сказать, что это слова Гэвина полная херня, но он очень хорошо умеет сдерживаться. Хотя… — Херня! — говорит Коннор, и его диод бьется желтым тревожным светом. Он продолжает тише: — Однажды я прекращу спрашивать, Гэвин. И обкатывать тоже, пусть это и причинит нам… мне… — он моргает. Свет лампы над зеркалом делает резкие тени на его лице только глубже. — Я готов дать тебе время, но сколько его тебе нужно? Он замолкает и осторожно касается руки Гэвина своей. И Гэвин больше не может врать себе, что все это просто секс, потому что внутри него… — Завали, — он отступает на шаг, упирается бедром в раковину. — Флешку гони, — и протягивает руку. Он бы похвалил себя за выдержку, если бы не был таким идиотом, но пока Коннор смотрит на него, пока снимает скин с руки, а потом, отодвинув панель, достает откуда-то изнутри маленькую флешку с записью их… встречи, скажем так, все это время Гэвин — кремень и даже бровью не ведет, когда флешка падает ему в ладонь. — Бывай, — говорит он скрипучим голосом и, глядя исключительно в пол, уходит. *** Гэвин слышит стук в дверь, но так и лежит на кровати, не двигаясь, до онемения сцепив руки за головой. Коннор стучит снова и снова, но не давит кнопку звонка — он знает, что Гэвин слышит его и так, потому что ждет. И это бесит. И то, что ждет, и то, что Коннор это знает. Это все полная херня, они просто проверяют функционал Коннора, иногда трахаются, когда Гэвин достаточно выпьет, чтобы задавить в себе свой поганый внутренний голос. Тот давно уже не называет Коннора жестянкой, но вот поверить в то, что тот реально что-то к нему, к Гэвину, чувствует, он не может. Или может, но страх сильнее желания поверить. И поэтому он лежит и пялится в темноту, пока Коннор за дверью не уходит. Чертовы холодные осенние ночи. Гэвин наконец закутывается в плед по самые уши, ложится на бок и готовится не спать примерно до утра, но тут его взгляд падает на тумбу, на которой лежит уже несколько флешек от Коннора. Это было единственное условие Гэвина: чтобы то, что случается между ними, не уходило куда-то в кибер-облако, а оставалось на флешке. И если с Коннором что-то случится, чтоб никто не смог увидеть… вот это все. Гэвин еще ни разу не смотрел на их встречи его глазами, но сегодня… сегодня ему так холодно — эта гребаная осень пробралась в дом и в его постель, — поэтому Гэвин берет последнюю флешку и вставляет ее в телефон. И замирает на долгие минуты, когда видит себя глазами Коннора. Тот смотрит на него так, словно ничего, кроме Гэвина, вокруг не существует. На экране вспыхивают слова и какие-то цифры, Гэвин видит температуру и едва успевает понять, что это его температура, как показатели меняются на сердцебиение и давление. И еще, еще какие-то значения, которые он не понимает. Давление дури в заднице и дерьма в голове, не иначе. А на экране Гэвин наконец смотрит Коннору в глаза — и это реально пиздец какая редкость, — и их цвет тут же разбирается по оттенкам, выстраиваются какие-то графики, уровень освещенности и цветовая палитра. Потом экранный Гэвин что-то говорит, и его голос записывается отдельным файлом. Реальный — замерзший и охреневший — Гэвин отбрасывает телефон, его пальцы мелко подрагивают. Ему… страшно? Или сладко от того, что он видит? Через несколько томительных минут он снова берет телефон в руки, проматывает вперед и теперь смотрит на себя со спины как раз в момент перед оргазмом. Коннор так близко, он залипает на ресницах Гэвина, на том, как страдальчески тот морщится и жмурится, как быстро облизывает пересохшие губы и жадно дышит. Отдельное внимание блестящей от пота коже и маленькой капле на виске. А потом Гэвин приближается, и Коннор, кажется, ловит ее губами… Изображение вдруг идет помехами, они все сильнее, экран заливает красным, слова, цифры и знаки мелькают быстрее, вокруг темнеет, и только лицо Гэвина выступает из тьмы ярким пятном. А потом Гэвин стонет, бьется лбом о стену и смотрит вниз, туда, где, как он помнит, он кончает Коннору в руку. И все окончательно закрывают помехи. Отброшенный телефон гаснет сам, а Гэвин лежит с открытыми глазами и пялится, пялится в потолок. Ему… да, страшно. Ему пиздец как страшно понимать, в какую глубокую… историю затащил он их с Коннором, когда поинтересовался, нахрена тому член. *** Небо едва сереет на востоке, когда он выходит на заднее крыльцо в старой куртке и тут же съеживается от холода. Гэвин шмыгает носом, закуривает и выпускает густое облако дыма, а потом долго тычет замерзшими пальцами в экран телефона. Еще никогда одно-единственное слово не давалось ему с таким трудом. Он набирает его и снова стирает, бормочет себе под нос и жадно затягивается сигаретой. А потом неловко — ну конечно, ага, именно неловко, — тычет пальцем куда не следует… и отправляет сообщение Коннору. И с ужасом смотрит на экран, а потом отключает телефон и сует его в карман. Гэвин до побелевших пальцев вцепляется в перила, но внутри у него, как ни странно, не ощущение пиздеца и «все пропало», а совсем наоборот. На самом деле ему охренеть как хорошо. Гэвин расправляет плечи, смотрит на розовую кромку неба и даже улыбается. Он успел увидеть, что его сообщение тут же прочитали. Одно-единственное слово. «Приезжай».