Нас нет!

Литейный завод

Подвал в заброшенном здании, на территории литейного завода, нашли не сразу, но он словно был создан для беспризорников. Само здание, то ли бывшее общежитие для работников завода, то ли административный корпус, находилось на пустыре. Заводская территория огромная и использовалась лишь наполовину, и полуразрушенное строение оказалось как раз на задворках. Даже охрана, когда делала ежедневный обход, туда не заходила, но и обычные прохожие не сунутся — всё за общим забором. Но самое главное, через подвал этого мрачного памятника прошлой эпохи шла толстая горячая труба. И несмотря на то, что верхняя часть здания с пустыми глазницами оконных проемов продувалась всеми ветрами насквозь, подвал оставался теплым. А еще в подвале имелся умывальник! Обычный, эмалированный, с ржавыми пятнами и темным окислившемся изогнутым краном, а как известно, там, где есть вода, возможна жизнь. Не было только электричества. На скудные деньги, оставшиеся от заработка в ресторане, купили три фонарика и туристический газовый баллончик. Весь подвал разделен на небольшие комнаты и, выбрав себе наиболее удобную и теплую, мальчишки быстро расчистили и обустроили ее. — А с кроватью что нам делать? — спросил Димка. — А что с ней? — не понял Севка. — Ну, — смутился Димка, — мы теперь вместе будем… или как раньше? — Здесь две кровати не уместятся, — деловито отозвался Севка. — Только поэтому? Севка помолчал, положил кирпичи, из которых пытался соорудить подставку для газовой горелки и, отряхивая руки, подошел вплотную. Взглянул, прямо в глаза. — А ты сам-то как хочешь? И было в этом вопросе все. Точнее, намного больше, чем просто в словах. Он внимательно… очень внимательно смотрел своими синими глазами и словно боялся пропустить ответ. — Я хочу, чтобы вместе, — не отводя глаз, ответил Димка. И тут же почувствовал, как стремительно краснеет. Не выдержав взгляда, он все же опустил голову и поджал губы. Сева молчал. Волна смущения отступила, и Димка уже подумал, что никакого ответа не последует, и тогда Севка снова холодно спросил: — Зачем? Хорошо, что смущение еще не успело совсем уйти — возвращаться недалеко, и Димка почувствовал, как снова заполыхали огнем его уши и щеки. — Мне с тобой очень хорошо, — выдохнул он, готовый провалиться сквозь землю. Казалось, что Сева совсем не удивился, тогда Димка, осмелев, медленно, почти невесомо прижал его к себе, так нежно, словно оставлял за ним право остановить его намерения. Но Севка этим правом не воспользовался, а безвольно подчинился. И взгляд его теперь не был требовательным, Сева словно таял и становился мягким и податливым. В его глазах открывалась такая космическая бездна, что оттуда уже вполне можно и не вернуться никогда. Их лица оказались так близко, и со стороны могло показаться, что они уже давно вместе; не было возбужденной суеты, порывов неистовой страсти, которые обычно заканчиваются лежа. Просто Димка не знал, что делать дальше. Все, что он мог себе нафантазировать, только что произошло, о большем он и не мечтал. Да, он уже давно хотел сам обнять Севку, но боялся это сделать. Ему казалось, что тот непременно его оттолкнет. Сам Севка с той ночи под мостом больше не боялся обнимать Димку, но это не от переполняющих чувств, просто на улице становилось все холоднее… Потому Димка, первым, без повода, боялся это сделать. И вот теперь это случилось. И он не мог сейчас думать ни о чем больше… То есть, конечно, теоретически знал, что бывает дальше, но пока не чувствовал, что ему это нужно. Он не мог еще справиться даже с этим волнением и боялся все испортить. Тогда Сева неожиданно провел своей ладонью по его щеке и зарылся пальцами в его темных волосах. Димка еле дышал. — А у тебя тоже, оказывается, глаза синие, — чуть улыбнулся Севка. — Нет, они серые. — А сейчас синие! — упрямо заявил Сева. — Но, наверно, все равно не такие красивые, как у тебя… — Не-а, они еще красивее, — все так же улыбнулся Севка. — И волосы такие мягкие… а с виду кажется, как будто проволока. — А можно тебя поцеловать? — неожиданно осмелел Димка. — А сам-то как думаешь? — весело заглянул в его глаза Сева. Их губы и так были на таком расстоянии, что между ними едва уместился бы коробок спичек. И Димка, прикрыв глаза, несмело потянулся к его губам. Севка, улыбаясь, ровно настолько же отодвинулся. Димка попробовал снова, Севка опять легко увернулся и заулыбался еще шире. Он бессовестно дразнил друга. Тогда Димка взял его ладонями за голову, также зарывшись пальцами в его волосах, длинные светлые пряди струились между пальцами и щекотали их. Теперь Димка, лишив возможности сопротивляться, уверенно коснулся своими губами его. Севка и не думал больше препятствовать. Наоборот, его руки безвольно опустились вниз, и он обнял Димку, уже по привычке сцепив пальцы, забрался ему под толстовку, там теплее… Оба были измотаны бесконечными скитаниями, потому окончание уборки решили отложить на завтра. И, быстро перекусив купленными консервами, друзья, не раздеваясь, улеглись на деревянный щит, что-то вроде дверного полотна, только шире. — Надо что-то с матрасом придумать, — заметил Димка, пытаясь поудобнее устроиться на жестком. — А ты что, надолго здесь решил остаться? — Скоро зима, — озабоченно вздохнул Димка, — под мостом уже не заночуешь. — Мы так и будем всю жизнь прятаться? — глухо спросил Сева. — Я к себе домой не вернусь. — А у меня его вообще нет… — Значит, так и будем! — твердо ответил Димка. — Неужели нет никакого выхода? — Не знаю, — снова заерзал Димка, — если есть, мы его найдем, вот только без тебя мне уже никакой дом не нужен. — А ведь и в самом деле! — встрепенулся Севка, — нам же теперь вообще никакой дом не светит, никакие родственники, даже если они найдутся, нас двоих не примут. — А мне и не надо, — хмыкнул Димка, — или ты бы согласился… без меня? — Нет, — ответил Севка, но его голос чуть дрогнул, и настроение Димки враз испортилось. Может, это Димке показалось, а может, и нет, думать об этом не хотелось, но будущее теперь не казалось таким уж заманчивым. — Ты что, обиделся? — мгновенно уловив изменение в своем друге, прямо спросил Севка. — Нет. — Дим, нам надо выбираться отсюда, но шансов у нас один на сто миллионов. Так что нет повода тебе переживать — никуда мы друг от друга не денемся. Димка молчал. Сева понимал, каких именно слов от него ждут, и вздохнув, клятвенно пообещал: — Я тебя тоже не брошу, — и положил руку Димке на плечо. — Мы обязательно выберемся вместе! Димка улыбнулся. Подтянул Севку к себе вплотную. Севка тут же безбоязненно поцеловал Димку. И вот тут Димку охватило то самое желание, которое логично должно следовать за поцелуями во всех парах. И не прекращая целовать, он полез пальцами в штаны к Севке, тот замер. Штаны были тесными, в них даже ладонь не лезла, и тогда Димка взялся за пуговицу, чтобы расстегнуть их. Вдруг Севка резко схватил его за руку. — Не надо! — твердо и тихо заявил он. — Я не сделаю тебе больно, — беспечно заверил Димка, продолжая настаивать. — Не лезь, я сказал! — нервно оборвал Севка, и крепче сжал его руку. — Включи фонарь. — Ты чего? — забеспокоился Димка, — извини, я просто подумал… — Включи фонарь! — снова потребовал Севка. Димка убрал руку, потянулся к краю, где лежал фонарик, и нажал кнопку. Севка молча встал, накинул куртку и вышел. — Ты куда? — испуганно вслед спросил Димка. — Не ходи за мной! Есть такое выражение: «Он застонал от боли…». Или другой вариант: «От боли он вскрикнул…». А еще встречается вот такой оборот: «Крик боли». Все эти фразы часто можно услышать. А можно ли сказать так: «Он вскрикнул от унижения»? Или, например: «Крик унижения»? Пожалуй, нет… Да, от боли можно кричать, вскрикивать, стонать, а вот от унижения не кричат, об унижениях обычно молчат. И в этом их отличие. Испытать одновременно боль и унижение нельзя. Сначала всегда бывает больно, и только потом приходит ощущение унижения. Боль угрожает нашему физическому существованию, а унижение — внутреннему миру. Боль быстро наступает, но и проходит быстрее, а с унижением все куда сложнее. Оно вползает после, когда уже все закончилось. Ты можешь смеяться, общаться, спать, есть, а оно неторопливо, почти незаметно наполняет тебя, лениво ворочаясь, как вязкая ядовитая смола. И вот уже не замечать его не получается, а избавиться непросто. Рано или поздно оно заполнит тебя, как грязную мазутную бочку. И тогда ты понимаешь, что боль физическая — это не так уж и страшно, куда тяжелее эта гнусная изнуряющая ноша внутри. Потом начинают мучить сомнения: «А может, не так уж сильно тебе выкручивали и ломали руки, не так уж сильно били по лицу, а дыхание перехватывало больше от страха, чем от самого удара в живот. Может, стоило тогда еще чуть-чуть потерпеть? Слишком рано сдался. Если бы боль была еще сильнее, то, может, и не мучило бы сейчас это самое унижение, которое, в отличие от боли, навсегда останется с тобой? Увы, терпение и количество боли редко имеют значение, так же, как не стоит надеяться на то, что наступившая позже тяжесть растает, как утренний туман или нечаянная тучка. Иногда проходят годы, а люди продолжают вскрикивать по ночам, подолгу смотрят в одну точку, в панике вырываются из дружеских объятий и предпочитают одиночество. Они вновь и вновь переживают минуты, часы, дни, когда безвозвратно утратили себя. Парадоксально, но измотанные собственной памятью, люди готовы даже еще раз испытать ту самую боль, лишь бы больше никогда не вспоминать о пережитых кошмарах. И окружающие могут сколько угодно твердить и доказывать, что мир прекрасен, а то, что произошло тогда с ними, — лишь досадная ошибка, сбой матрицы. Но те, кто испытал на себе, точно знают, что никакой это не сбой, это обратная и неотъемлемая сторона мира, которая может открыться вновь кому угодно и когда угодно. Они все еще пытаются найти вину в себе. Что они сделали не так? Чем заслужили это? Ну ведь не может быть этот кошмар нелепой ошибкой, должна же быть хоть какая-то логика в этих страданиях! Но ее нет. Есть лишь внезапные демоны прошлого, которые хозяйничают в твоей памяти и смеются над тобой, над твоими муками. Эти внутренние твари питаются тобой, выжирают все, что ты смог сберечь. Избавление от этих призраков прошлого не могло пройти быстро и незаметно, но Сева еще этого не знал. Он был уверен, что все закончилось тогда, когда снял повязку с руки. Он думал, что она и есть последнее напоминание о пережитом кошмаре. Димка все-таки не послушался и пошел следом. Сева сидел в одной из комнат, подобрав коленки руками, и смотрел в бетонную стену перед собой немигающим взглядом. Постояв в нерешительности, Димка сел рядом. — Прости, я больше не стану распускать руки, — виновато пробубнил Димка, — я думал… — Если когда-нибудь у тебя появится возможность вернуться домой — возвращайся, не думай обо мне, — вдруг тихо перебил Севка, — я не очень хороший человек. — Я без тебя никуда не уйду, — как будто не удивившись этому заявлению, вздохнул Димка. — Уйдешь, — твердо произнес Севка, — ты не все обо мне знаешь. — Ну так расскажи. — Мне стыдно… может, когда-нибудь… Я не такой сильный и смелый, как ты. — С чего ты это взял?! — Знаю, — выдохнул Севка и устало встал. — Пошли спать, глаза закрываются. Димка потом часто вспоминал этот разговор и клял себя за то, что не удержал тогда друга, не заметил эту чуть приоткрывшуюся дверцу в его душу, не выспросил все, может, тогда они бы вместе справились с этой липкой внутренней тяжестью.