Их пятое тысячелетие

      Голубая действительно выводит её из себя: выводит со свойственными её голосу издевательскими нотками, провоцирует на поступки, которые Жёлтая сама никогда бы не совершила. Общение с сестрой всё чаще сносит голову, а сочетание её невыносимого характера и невероятно красивой внешней формы сродни адреналину на поле боя.       Хуже всего в сложившейся ситуации было то, что Жёлтой всё сложнее удавалось себя контролировать. Стоило Голубой появиться в поле зрения, стоило её голосу прозвучать неподалёку — и она срывалась с места, подходила к сестре, заводила хоть какой-нибудь разговор, чтобы слушать этот голос как можно дольше.       В лазурных глазах всё чаще вспыхивает догадка, что здесь что-то нечисто, однако Голубая всё равно продолжает вести себя как ни в чём не бывало на публике и более смело — наедине. Словно нащупывала границы дозволенного, читая при этом Жёлтую как открытую книгу.       Любая ситуация, которая выходит из-под контроля, её бесит. Ситуация с Голубой ещё не вышла из-под контроля, но уже близка к этому.       Собственный камень Жёлтой странно реагировал на близость с сестрой: неравномерно нагревался, рвано испускал свет, сбивал с мысли своей неконтролируемостью — и тянулся, неудержимо тянулся к камню Голубой.       Никогда ранее симптомы, свойственные самоцветам в переходные периоды, Жёлтая не замечала за собой столь явно. Никогда ранее она даже предположить не могла, что они настигнут её врасплох. Это у Голубой иногда были проблемы с поддержкой формы — несущественные, но факт оставался фактом, — а Жёлтая считала, что её подобный дискомфорт не коснулся и не коснётся.       Коснулся. В виде другой проблемы.       Она сидит уже битый час, не в силах сосредоточиться, вспоминая, как сжимала Голубую в своих руках, как целовала её шею, как ненароком они соприкоснулись камнями. У сестры непомерно раздутое эго и таких же размеров гордость, но она всё равно позволяет делать Жёлтой практически всё, что ей заблагорассудится (а иногда даже открыто на это подбивает). Несусветица какая-то. Глупость.       Глупость, мешающая ей работать.       — Да чтоб тебя, — шипит Жёлтая, в который раз пытаясь прочесть отчёт Изумруд.

***

      Голубая с добродушной улыбкой отдаёт распоряжения, составляет отчёт для Белой, осматривает своё новое платье — буквально недавно свита сшила его из настоящей ткани, полученной с захваченных планет, — снова отдаёт распоряжения.       И только придя в свою комнату, хватается за голову.       Что ещё за «В следующий раз» и «Обещаю»?! Что она пообещала?! Жёлтая улетала с таким довольным видом, словно ей выдали новую тысячу Кварцев!       Их камни совершенно нездорово реагируют друг на друга; других причин такого поведения Голубая найти просто не может. Это явление она находит скорее интересным, нежели проблемным: они ведь друг другу в глотки вгрызались последнюю тысячу лет, а тут так внезапно потянулись навстречу.       Голубая никогда не пыталась анализировать их отношения с сестрой (у неё и без того дела есть, а Жёлтая такой чести не заслужила), а сейчас — пожалуйста: сидит, думает, размышляет. Зачем — неясно.

***

      Жёлтая прилетает быстро и привозит с собой украшенную шкатулку, которая сразу привлекает взгляд Голубой, а затем с неделю ходит довольная собой, дразнится и выглядит донельзя радостной.       — Эй, Голубой Алмаз, — ещё и обращается издевательски-официально, чем только раздражает сестру.       — Да? — слащавым голосом отвечает та. Жёлтая буквально сияет, подходит ближе и хлопает в ладоши. Обе их свиты покидают зал в мгновение ока.       Жёлтая присаживается на одно колено перед Голубой и достаёт ту самую шкатулку.       — На самом деле, — говорит она и усмехается, — это подарок. Для тебя.       Голубая получает много подарков. Каждый самоцвет в Родном мире знает, как Голубой Алмаз любит оригинальные и особенные подарки, и каждый стремится этим воспользоваться, выделиться. За хороший подарок можно получить повышение в иерархии и даже попасть в свиту.       Однако Алмазы никогда не дарили чего-то подобного друг другу, Голубая даже не знает, как на это реагировать.       — М-мне?       — Ты повредила слух, пока я воевала?       — Ты никогда не дарила мне… чего-либо. Это ловушка? — Голубая недоверчиво приподнимает бровь. — Я открою, и что-то взорвётся?       Её сестра закатывает глаза и даже смеётся. Добродушно так. Безобидно.       — Нет. Открывай.       Шкатулка была совсем небольшой, поэтому даже если внутри что-то и взорвётся, то вреда причинит немного. Не верилось, что Жёлтая решила сделать ей приятно просто так.       Тем временем та поднимается с колена, по-прежнему улыбается, мнётся в нетерпении реакции сестры.       — Это… серёжки?       Простые по дизайну серёжки в форме капелек из ярко-голубых драгоценных камней. У Голубой есть украшения и получше.       — Подожди, это не всё, — никак не может успокоиться Жёлтая и выключает свет.       Камни оказываются флуоресцентными и сияют довольно ярко — настолько, что Голубая видит предвкушающее выражение лица Жёлтой. Та продолжает тараторить:       — У тебя глаза так же горят, когда ты злишься.       — Что?!       — Я тебе клянусь, как увидела эти камешки — сразу о тебе подумала!       — У меня так же глаза светятся?!       — Ну, не так ярко, конечно, но в остальном один в один.       — Ты издеваешься!       — Нет, говорю же, один в один! — Жёлтая прыскает со смеху, в то время как Голубая сверлит её ненавистным взглядом. — Вот! вот опять!       — Что опять?!       — Ты злишься!       — Д-да как ты!..       — Поэтому, — она подхватывает серёжки из рук сестры, прислоняет их к её лицу и откровенно любуется, — я о тебе и вспомнила. Идеально под цвет твоих глаз.       Голубой дарят много подарков, но почему-то конкретно этот, подаренный раздражающей её сестрой, самый простой, зато невероятно искренний, заставляет её щёки синеть.       Как можно дарить серёжки, которые подходят под цвет её глаз, когда она злится? Да кто до такого вообще додумался бы?       — Тебе понравилось, — самодовольно выносит вердикт Жёлтая, наблюдая за сестрой. Затем берёт её руки, аккуратно вкладывает подарок в ладони и сжимает их в кулак.       

***

      — Как можно постоянно сидеть в Родном мире?       Голубая тяжело вздыхает. Началось.       — Здесь же невероятно скучно.       Любит Жёлтая периодически осуждать её «оседлый образ жизни», как она сама говорит, причём безо всяких на то причин. Первые два раза Голубая терпеливо разъясняла ей, что для процветания империи нужны не только войны, что ей нужна стабильность, которой можно добиться только эффективным управлением, но Жёлтая пренебрежительно фыркала и спустя пару сотен лет начинала свою шарманку заново.       — Я здесь не для твоих нравоучений, — раздражённо отзывается Голубая, подсовывая сестре полупрозрачный файл. — Ознакомься и подпиши.       — Я могла просмотреть всё это и в полёте на своём корабле, — закатывает глаза Жёлтая, однако о послушно принимается читать. — Могла просто отослать мне это по защищённому Алмазному каналу.       «Могла и по нашему личному каналу».       — Знаю я, как ты читаешь всё, что я тебе присылаю во время войн.       — И как же?       — Никак.       — Вот и неправда.       Жёлтой она показывала лишь самые значительные изменения в правилах и законах Родного мира, которые принимались без её участия, либо же которые Белая вводила самолично. Это было одной из обязанностей Голубой — вводить Жёлтую в курс дел, пока та пропадала на завоеваниях.       Одной из самых неприятных обязанностей.       — Вы смягчили наказание за халатность? — Жёлтая вопросительно приподнимает бровь. — Мне что, теперь этих неполноценных вести под суд, а не раскалывать на месте?       — Именно.       У неё впереди целый свободный день, поэтому Голубая даже не поленилась зайти к сестре лично в её покои, чтобы быстро уладить все дела и быть наконец-то свободной.       — Белая на такое ни за что бы не пошла.       — Я была очень убедительна.       — Бесполезно, — фыркает Жёлтая. — Зачем тебе это?       — Хочу избежать лишних расколов из-за ошибок и недоразумений. Подпиши уже, — Голубая устало потирает переносицу, — и я пойду.       — Очередной приём?       — Нет, хочу отдохнуть.       — О-о-о, — сияют золотистые глаза. — Так ты свободна?       — Для тебя я всегда занята.       — Всё такая же противная, — хохочет Жёлтая, расписываясь в документе и протягивая его сестре. — Подожди только, дай задам один вопрос.       — Ну?       — Платье какое-то странное на тебе. То есть, — она тут же спешит оправдаться, поднимая руки вверх, — ты так же ослепительна в нём, как и всегда, оно просто… странное.       Что ж, на такой пустяковый вопрос она готова потратить пару секунд своего времени.       — Потому что это не моя световая форма, — Голубая протягивает руку вперёд, специально натягивая рукав. — Это обычная ткань. Потрогай.       У Жёлтой, насколько она знает, есть несколько комплектов боевой брони, которую куют лучшие Висмуты империи, — просто лишняя мера предосторожности после пары проигранных войн. По прочности с Алмазной формой ничто не может сравниться, но перестраховаться никогда не помешает.       — Почему я никогда раньше не видела на тебе обычную ткань? — задумчиво спрашивает Жёлтая, ощупывая платье.       — Потому что свита редко придумывает что-то лучше меня в этом плане, — самодовольно усмехается Голубая. — В этот раз выделились. Хотя, по-моему, два пояса здесь лишние. Можно было обойтись одним.       — Два пояса? — руки плавно кочуют с запястий на талию. — Как интересно… — мурлычет Жёлтая и, едва Голубая начинает подозревать неладное, притягивает её к себе. — Попалась.       — Ведёшь себя, как только появившийся самоцвет, — шипит Голубая, упираясь руками сестре в грудь. Полупрозрачный файл с глухим стуком падает на пол. — Пусти меня.       — Неа, — весело отзывается Жёлтая, кладёт голову на её плечо, утыкается носом в шею и шумно вдыхает. — Всё-таки приятно осознавать, что ты не меняешься…       — Щекотно же, прекрати это ребячество!       — Это вовсе не ребячество, — усмехается Жёлтая, подхватывая Голубую на руки. — Я абсолютно серьёзно!       — Пусти, т-ты меня уронишь!       — Не уроню. А если и уроню… — Голубая взвизгивает, когда Жёлтая резким движением укладывает её на свою кровать, — то только вот сюда, — и улыбается так, словно ничего преступного не сделала.       Сестра потерянно смотрит на неё снизу вверх, прижимает руку к груди, нервно сминая ткань платья — от представшего перед глазами вида она замирает на несколько секунд. Они столкнулись взглядами всего на пару секунд, а уже приходится себя сдерживать.       — Что ты удумала? — недоверчиво пятится назад Голубая.       — Ничего сильно преступного, — отвечает Жёлтая с обнадёживающей улыбкой на лице. Которая вообще не обнадёживает.       — Ты обещала, — напоминает она, нависая над сестрой, — что «в следующий раз» я могу делать с тобой всё, что захочу.       — Я подобного не!.. — возмущается Голубая и замолкает, когда Жёлтая кладёт палец на её губы.       — Угу. Помолчи.       Хочется возмутиться снова, и на сей раз — вдвое громче, но Голубая покорно замолкает. С талии невесомо соскальзывают оба пояса; тёплые ладони гладят по бокам, поднимаются выше, ненавязчиво обводят плечи, заставляют поднять вверх руки.       — З-зачем ты… — Голубая путается в словах: один из снятых поясов за пару секунд стягивает её сведённые вместе запястья, фиксирует их у изголовья кровати — Жёлтая проделывает всё это так уверенно и быстро, словно потратила на навык связывания добрых несколько лет.       От такого напора Голубая тушуется и зажимается, смущённо поворачивает голову, чему Жёлтая препятствует: обхватывает пальцами подбородок, вглядывается в лазурь глаз и отвлекает сестру поцелуем, нашаривая рукой застёжки.       К удивлению Жёлтой, Голубая перестаёт рыпаться и даже выгибается, помогая расстегнуть платье, реагирует на ласки слабой дрожью и сорванным дыханием. Подобная послушность подкупает, подбивает на большее, и рука тянется ко второму поясу.       — Ничего плохого не сделаю, — заранее говорит Жёлтая. Ткань плавно ложится на лазурные глаза, для надёжности пару раз обматывается вокруг головы. Голубая явно чувствует себя неловко, непроизвольно дёргает связанными руками и приоткрывает рот, но по-прежнему ничего не говорит.       Жёлтая с самого начала не обманывала и не собиралась причинять Голубой боль, а сейчас и вовсе гладит её бока максимально бережно, переходит на живот, снова на бока, поднимается выше, несильно сжимает грудь, ловит первый рваный стон, сорвавшийся с чужих губ.       — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Голубая.       — Глажу тебя, — так же тихо отвечает Жёлтая, обводя камень сестры по контуру. Та дёргается от неожиданности и тяжело выдыхает.       Она ведь даже не врёт. Такую красоту грех не изучить досконально, не огладить каждую форму, каждый изгиб, каждый участок кожи. Как Жёлтая и предполагала, она теряет контроль с такой же скоростью, с какой греется её камень вблизи сестры.       Хрупкий поцелуй на шее сменяется ощутимым укусом, от которого Голубая ойкает и ёрзает, и Жёлтая спешит извиниться: зализывает место укуса, урчит, видя, как на его месте остаётся тёмное пятно.       — Только не на видных местах, я не смогу их быстро убрать, — растерянно бормочет Голубая. Жёлтая и забыла, что у сестры есть некоторые проблемы со световой формой, но принимает это к сведению, прикусывает напоследок мочку уха и опускается к ногам, разводя их в стороны.       — Знаешь… ты бываешь порой несносной, — зубы бережно прихватывают кожу на внутренней стороне бедра, однако их тут же сменяют нежные поцелуи, — настолько, что сносишь мне голову.       — Прекрати…       — Но знаешь…       — Не кусайся так, — совсем тихо просит Голубая. Она чувствует, как с камнем творится что-то неладное — прямо как в прошлый раз, когда она вырубилась, едва сестра донесла её до кровати, — чувствует, как Жёлтая покрывает поцелуями её бёдра, сжимает ягодицы:       — …мне это нравится.       С закрытыми глазами всё ощущается куда острее: Голубая просто не знает, чего ожидать, кусает губы, бесстыдно подставляясь под ласки, и всё-таки находит в себе силы признать, что ей всё это нравится: и то, как Жёлтая теряет свой хвалёный самоконтроль рядом с ней, и то, как сильные ладони оглаживают всё её тело.       Губы Жёлтой неожиданно накрывают её собственные, и она тянется навстречу, беспомощно дёргая руками и безумно желая сейчас обхватить ими сестру.       — Развяжи, — выдыхает Голубая в коротких перерывах между поцелуями, но Жёлтая её просьбу не выполняет: опускается чуть ниже, обдаёт горячим дыханием камень.       Она его даже не касается, а Голубая в это мгновение едва не теряет контроль над световой формой. Учитывая, что Жёлтая тут же поспешила развязать ей руки и снять пояс с глаз, её камень сейчас загорелся.       Точно так же, как и в прошлый раз.

***

      По телу разливается эйфория от одного взгляда на удовлетворённую Голубую, которая тяжело дышит, глядя на сестру, и предпринимает попытку подняться, тут же падая обратно.       — Отнеси меня в мою комнату, — едва выговаривает она, чувствуя, как пробегает мороз по коже и как усталость проникает в каждый лучик света, испускаемый её камнем.       — Зачем? — искренне удивляется Жёлтая. — Можешь поспать здесь.       На возражения сил не осталось совсем. Сил не осталось даже на то, чтобы подтянуть к себе одеяло и укрыться, но Жёлтая делает это за неё — причём укутывает основательно, падает рядом, притягивая сестру к себе и укладывая её голову на свою грудь.       Голубая вопросительно смотрит на неё и может поклясться, как только что увидела румянец на щеках.       — Я-я теплее тебя… даже без, — Жёлтая прокашливается, — даже без учёта… произошедшего. Можешь погреться.       Теплее — это слабо сказано. Голубая бы сказала, что сейчас сестра буквально пылает, но лежать с ней в обнимку оказывается приятно.       — И погреюсь, — бессвязно бормочет она и накрывает ладонью камень Жёлтой.       Воистину пылает. Возможно, Голубой просто кажется, потому что её форма сейчас нестабильна; а может быть, на Жёлтую так действует то, что происходит между ними. Может, всё сразу.