Их пятое тысячелетие

      У Жёлтой весьма взрывной характер: она не особо заботится о том, чтобы показывать самоцветам то, что они хотят видеть, и редко прислушивается к своим командирам, полагая, что раз она Алмаз, то это подчинённые должны подстраиваться под неё, а не наоборот.       Белая же учит её, что проявление любых эмоций перед свитой (и даже наедине с собой) — свойство, недостойное Алмаза. Она старается следовать этим урокам, но почему-то получается только хуже: взрывной характер никто не отменял, периодически вспыхивающая злость никуда не делась, и если раньше Жёлтая отрывалась на свите и своей сестре, то сейчас вся бурная энергия копится внутри и никак не может найти себе выхода.       От столь напряжённого состояния и самоконтроля эта энергия, в конце концов, проявляется в незначительных маленьких молниях по всему телу, которые Жёлтая просто не может контролировать.       Жемчужина, пару раз лишённая формы, теперь выдерживает безопасное расстояние, равно как и вся свита, и все главнокомандующие её войск: попасть под удар не хочет никто. Со стороны это выглядит так, словно подчинённые шарахаются от собственного Алмаза, что только усугубляет положение, потому что такое поведение бесит Жёлтую ещё сильнее.       Доклады от Аквамаринов говорили о том, что свита не шибко в восторге: их правительница ходит постоянно напряжённая, пытается сдерживаться, но все прекрасно понимают, что рано или поздно эту плотину прорвёт, и их снесёт сокрушительной волной гнева и негодования. Ходят даже предположения, что молнии будут настолько мощные, что разнесут в пух и прах не только физические формы, но и камни простых самоцветов.       Голубая не хочет играть с сестрой в благородство, но тяжело вздыхает, понимая, что, видимо, придётся.       Каким был бы её мир без Жёлтой? Был бы он идеальным? Будет ли он таким, если сестры не будет рядом?       Она всю жизнь прожила с ней бок о бок; она не может представить, что может быть иначе. Они учились вместе, они жили вместе и играли тоже вместе. Они ссорились, мирились и снова ссорились, и продолжают ссориться.       Жёлтая старше всего на сотню лет, а такое ощущение, что на всю тысячу. Голубой неловко признаваться, но всё чаще на её фоне она чувствует себя истеричкой: слишком уж сестра стала обдумывать слова, чтобы не сказать лишнего, слишком старается пойти на компромисс, не ругаться лишний раз.       Слишком старается стать похожей на Белую.       — Прекрати подстраиваться под неё, — шёпотом произносит Голубая, подкараулив сестру у двери в диспетчерскую Белого Алмаза. Жёлтая резко оборачивается и вопросительно смотрит на Голубую.       Белая ждёт от них этого: совершенства, стремления быть похожей на неё, — и Жёлтая пытается оправдать эти ожидания. Ведётся, как глупый самоцвет, на эту манипуляцию и раз за разом ломает себя в бесполезных стремлениях.       Воровато обернувшись на дверь, Голубая берёт сестру за руку и ведёт в свою комнату, не встречая, к своему удивлению, сопротивления.       — Ругайся со мной, звёзды б тебя побрали! Кричи, бей стены, двери, всё что угодно, но прекрати сдерживаться ради ожидания похвалы!       — Не понимаю, о чём ты, — фыркает Жёлтая, скрещивая руки на груди. — Все эти мелочные распри…       — Не будешь ты похожа на Белую, — плюётся ядом Голубая. — Никто из нас не будет. Никогда. Ты просто губишь себя.       — Откуда тебе знать, что я с собой делаю? Это вообще не твоё дело!       — Как раз-таки моё!       — Да? И почему же?!       — Потому что мне нужна моя сестра, а не безвольная кукла! — Голубая срывается на крик и делает шаг к Жёлтой. — Мне нужна сестра, которая умеет ошибаться, умеет радоваться и плакать, а не вот это вот!..       — Конечно, — издевательски ухмыляется Жёлтая. — Всё просто потому что ты никогда не станешь идеальной. А я стану. Стану такой же, как Белая: самим совершенством, без изъянов, великолепной правительницей… — её прерывает нервный смех сестры, которая даже прикрыла лицо ладонью. — Да что смешного?!       — Ты? — давится смехом Голубая, выдыхает, лукаво смотрит на Жёлтую и зачем-то тянется к пуговицам на платье. — Ты уже не идеальна.       — С-стой, что ты… — первая пуговица покидает петельку. — Зачем ты…       — Так и знала, что ты препираться начнёшь, — вторая пуговица покидает петельку, а следом за ней сразу третья. — Но ты не идеальна, потому что…       — Прекрати, — рычит Жёлтая, хватая Голубую за руки. Та, впрочем, лишь слабо улыбается и подаётся вперёд, застывая в паре миллиметров от губ сестры.       В последнее время у Жёлтой, как ей кажется, всё под контролем: все самоцветы вытягиваются по струнке; процент побед на войнах превышает цифру 90; перед Белой отчёты звучат без единой эмоции — всё как полагается. Только один аспект её жизни проконтролировать никак не удаётся.       Данный аспект быстро прознал об этой слабости и сейчас соблазнительно расстёгивал перед ней пуговицы платья.       Голубая довольно урчит в поцелуй, чувствуя сильные руки на своей талии и спине, но отстраняется быстро, с усмешкой облизывается и говорит:       — Вот видишь, — её запястья тут же сжимают до боли, отчего Алмаз рефлекторно морщится. И всё же своего она добилась.       — Т-ты!.. — потому что Жёлтую буквально трясёт от противоречивых эмоций. Голубая видит это: как сестра хочет вжать её в ближайшую поверхность и одновременно с этим оттолкнуть, сохранить лицо, уподобиться Белой.       Молнии, исходящие от Жёлтой, усиливаются, распространяются по телу Голубой, причиняя тягучую, но вполне терпимую боль.       — Уверена, что даже Белая умеет расслабляться, просто мы этого не видим, — натянуто улыбается Голубая. — А вот ты не умеешь. Могу помочь тебе… — Жёлтая чувствует, как чужие пальцы впиваются в плечи, как сестра припадает губами к её камню, и зажмуривается, боясь издать хоть звук.       Холод, исходящий от Голубой, она чувствует даже сквозь одежду, делает шаг назад в надежде отстраниться, однако та лишь уверенно подталкивает её к стене.       — Ты формы лишишься!..       — Чудесно, — мурлычет Голубая, не отрываясь от золотистого камня, гладит правой рукой шею, плавно движется выше и требовательно давит на нижнюю губу, вынуждая приоткрыть рот.       Все силы сейчас уходят на самоконтроль, дабы молнии не вырвались все разом, из-за чего Жёлтая не может оттолкнуть от себя эту обнаглевшую особу. С её губ срывается первый тихий стон — и она сразу же ощущает самодовольную усмешку Голубой собственным камнем.       — Перестань… я не могу… — хнычет она, отчаянно вцепившись в сестру, — долго не выдержу…       — В тебе слишком много накопилось, — Голубая дует на грань камня, трепетно целует его и слабо касается языком. От подобных действий Жёлтая выгибается, запускает руку в белоснежные волосы и прижимает сестру ближе, вынуждая перейти от невинных поддразниваний к более откровенным ласкам.       Когда пальцы Голубой надавливают на её губы, Жёлтая ни капли не сопротивляется и покорно открывает рот шире, вбирает их в рот, облизывает с самым пошлым причмокиванием, чтобы как можно сильнее смутить сестру, и с удовольствием подмечает, как посинели кончики её ушей.       Вторая рука Голубой гладит по бедру, и вся она — это невозможное воплощение гордыни — льнёт к Жёлтой всем телом; из-под прикрытых глаз даже не замечает, как загорается ярким свечением чужой камень.       От пронзивших её молний Голубая едва удерживает форму и падает на колени, прижимая руки к своему камню. Рядом с ней медленно присаживается и Жёлтая: переводит дыхание, всё ещё ощущая покалывание накопленной энергии, но уже в гораздо меньшем количестве, чем раньше, и краем глаза поглядывает на сестру. Тихо спрашивает:       — Ты в порядке?       Голубая дёргается, переводит на неё немного испуганный взгляд и неуверенно кивает.       — Думала, что реально формы лишусь, — облегчённо посмеивается она. — Но на самом деле, я стала даже лучше себя чувствовать.       Струящиеся по коже молнии полностью не исчезли, зато сделались куда слабее, и от взора Голубой это не укрылось.       — Видимо, это потому, что ты не расслабилась полностью, — усмехается она.       Вот только перебоев в работе камня Жёлтая за собой не чувствовала; мимолётная слабость стремительно покидала тело, хотя она прекрасно помнила, что Голубая после подобных фокусов стоять-то толком не могла и сразу проваливалась в сон.       — Тебе не нужно… не знаю даже… в кровать? — уточняет Жёлтая, приподнимая бровь и оглядывая сестру. Та прыскает со смеху, смотря на неё в ответ прищуренными глазами, и отвечает с издёвкой:       — Только если в твою и с тобой.       — Это почти то, что я собиралась предложить, — ухмыляется Жёлтая, подхватывая её на руки, и слышит возмущение прямо около своего уха:       — Да как ты… откуда в тебе столько сил?!       — В отличие от кое-кого, я в отличной форме.       — Это просто нечестно!       — Да, нечестно, — соглашается Жёлтая с самым серьёзным выражением лица, на которое только способна. — У нас с тобой что-нибудь когда-нибудь было честно?       Едва оказавшись на кровати, Голубая тут же предпринимает попытку перекатиться вбок, отчего Жёлтая смеётся и останавливает её, подминая под себя.       — Твои молнии я больше терпеть не буду, — пыхтит Голубая. — Не самые приятные ощущения, знаешь ли!       — Так давай исправим это.       — Исправим?       — Сделаем эти ощущения приятными, — Жёлтая щекочет её шею своим дыханием, целует за ухом, шарит руками по платью в поисках дополнительных застёжек.       — Сбоку, — подсказывает Голубая и шипит, ощутив особо сильный удар током. — Я же сказала, что больше терпеть это не буду…       — Да-да… — жарко шепчет Жёлтая ей на ухо, стараясь взять молнии под контроль и выпускать их строго в определённые моменты: когда сжимает грудь или когда разводит ноги шире, чтобы устроиться поудобнее; когда мокро и влажно целует Голубую, когда задевает пальцами её камень.       Сестра начинает дрожать каждый раз, когда чувствует разряд, хотя до этого спокойно держала напряжение и повыше, но неудовольствия не показывает — напротив, обхватывает запястье Жёлтой и, трепетно целуя костяшки её пальцев, направляет их к своему светящемуся камню, прикладывает к передней грани, надавливает, выказывая высшую степень доверия. Продолжает вздрагивать от слабых молний, однако не отталкивает — лишь выдыхает, когда кончики пальцев проникают внутрь камня, прикусывает губу.       Жёлтая в ответ успокаивающе гладит её волосы другой рукой, судорожно целует щёки, одновременно следит за тем, чтобы не переборщить — и чтобы не переборщила сама Голубая. Тонкие трещинки расцветают маленькими соцветиями, ведут своё начало от горящего камня и распространяются по всему её телу, подобно лозе с распускающимися бутонами. Это зрелище Жёлтая находит больше красивым, нежели пугающим.       Она ловит губами дыхание, глушит громкий стон поцелуем, на пробу проникает пальцами глубже, слышит жалобный всхлип и чувствует впивающиеся ей в спину ногти, останавливается и отстраняется, вглядываясь в лицо Голубой, которая тихо шепчет:       — Ну же!.. — глядя на сестру потемневшими глазами. — Ах!       Камень сияет ещё ярче, но Жёлтая не останавливается и покрывает поцелуями шею; не сдерживается, переходя на укусы и оставляя тёмно-синие следы; извиняется, присасываясь к ним губами. Голубая требовательно выгибается и вздрагивает в последний раз — ослепляющий свет вспыхивает на доли секунды, а затем быстро угасает. Жёлтая успевает в последний момент вытащить пальцы.       Голубая молчит, невидящим взглядом уставившись вверх, а спустя несколько секунд стыдливо закрывает ладонями лицо и жалобно стонет:       — Какой стыд…       — Я вообще не планировала заходить так далеко, — справедливо подмечает Жёлтая, также пытаясь переварить произошедшее, и падает рядом с сестрой на кровать. — Это ты…       — О звёзды, лучше молчи.       — Но тебе понравилось.       — Я же сказала, лучше молчи!