тысячи закатов на один балкон.

      Теперь, когда держать друг друга за руку несомненно вошло в привычку, он по-настоящему мог сказать, что влюбился. Так беспамятства, без малейшей капли сомнения или отторжения. Когда во время сна приходилось сдувать с её лица волосы, чтобы полюбоваться ею на секунду дольше, когда она искренне улыбалась ему, а потом совсем невесомо целовала его в подбородок. Медленно, но верно он достигал, казалось бы, такого недосягаемого чувства — любви. Русая подарила ему не только счастье от каждой прожитой минуты, но и влюблённость в окружающий мир.       Он любил и ненавидел себя одновременно. Смотрел в зеркало, зачастую восхищаясь, но в большинстве случаев чувствовал отвращение. И это пожирало его изнутри, не оставляя место для искренних чувств. Уныние и одиночество настолько глубоко сидели у него внутри, что это стало самой ужасной привычкой. И, как ни странно, от этого его никто не мог избавить: ни друзья, ни вечеринки, ни подружки на одну ночь. Ему было всего семнадцать, но в свои годы он не мог похвастаться счастливым детством и незабываемым юношеством. Ему было семнадцать, но он чувствовал счастье лишь на доли секунды, отдавая себя в руки депрессии, что так бережно хватала его в охапку своих нежных ладоней.       После расставания с очередной пассией, которая так старательно пыталась излечить раны парня, он находил другую. Лишь бы не чувствовать себя в этом гребаном одиночестве, лишь бы не слушать свои мысли в голове, принимая поспешные решения. Слухи разлетались по всей школе, останавливаясь в самых дальних углах, все обсуждали, осуждали, обожали и боготворили, но никто из них не знал, что в голове парня, у которого на шее висели все: от мала до велика. Втирались в доверие, пытались понять, помочь, но знаете, чужие проблемы, как правило, быстро надоедают. И когда-то надоедал Кашин, со своими весьма нелестными словами в адрес различных персон, взрывным характером и кучей тараканов в голове, которые словно яд, с каждым колким словом в его адрес, выбрасывались наружу. Лучшая защита — нападение, как считал Кашин. Чтобы не быть униженным, нужно сделать это первым.       Но у каждого в жизни, так или иначе, случаются моменты, когда ты чувствуешь себя по-настоящему счастливым, а потом тебя бросают в холодную воду, и всё возвращается на круги своя. Именно так парень себя и чувствовал, во время очередного расставания. Его бы ничего не отличало от предыдущих, если бы не тяжелая ночь, когда он понял, что по-настоящему начинает испытывать симпатию. Девушка была обычной, ничем не примечательной, таких как она в городе было слишком много. Она была достойной, знала себе цену, продолжая набивать её до предела. Но тем не менее, не походила на других девушек. Это нельзя было сравнить с влюблённостью, или, чего уж хуже, с любовью, но оба продолжали играть в дружбу до последнего. Месяца летели бешено быстро, пока не пришлось сказать ту самую роковую фразу: «Прости, малышка, мы переезжаем.»       И его ненависть к миру в тот момент нельзя было сравнить ни с чем. Он ждал чуда, ждал какого-то подвоха, но его не происходило. Хотелось вырывать волосы, загонять под кожу иголки, но лишь бы не говорить больше никогда ту самую фразу, не обсуждать это ни с кем и никогда не видеть. Он не успел почувствовать простого человеческого счастья, разделив его с любимым человеком. Кашин давно потерял веру в любовь, в душе не загорался огонёк искренности и надежды, а все эти обещания были пустым и противным местом. Он наконец мечтал начать жить заново, сжигая за собой мосты.       И когда он увидел Лизу, было так странно на душе. И вроде такая дерзкая, а с другой стороны мамина отличница, которая ночами плакала над учебником физики, пытаясь решить дополнительные задачки, которые всё равно завтра не спросят. А в определённый момент от чувства влюблённости стало невыносимо срывать крышу. Она стала для него манящим огнём, на который можно только смотреть издалека, но прикоснуться всё равно нельзя, иначе будет больно. Но он делал это. Через боль, обиду и ненависть к самому себе. В её глаза часто читалась настойчивость и нетерпеливость, но он всего лишь просил времени. Русая понимала его по одному взгляду, движенью губ и пальцев. Она старалась стать для него отдушиной среди многочисленных проблем, пыталась вдохнуть в него морозный, но такой приятных воздух. Кашин не мог позволить себе любить её наконец, целовать её под проливным дождём в первую встречу, кладя руки на талию, он боялся сделать больно. Даже не себе в первую очередь, а той русой девочке в соседней комнате. Перед ним стоял выбор с неизвестным окончанием: рискнуть, но обрести до боли манящее счастье, или оставить всё как есть. И он выбрал одновременно два варианта, не понимая, что непроизвольно делал хуже обоим. И страдали оба, каждый день и каждую секунду предаваясь несбывшимся мечтам. И когда он наконец понял, что ничего не привлекает его кроме русых густых волос, искусанных губ, атласной кожи и ста шестидесяти сантиметров роста, рыжий окончательно принял решение рисковать. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, разве не так?       И пускай она не носила однотонное кружевное бельё, не наносила тонны косметики, не любила себя, давая сделать это кому-то другому, но всё равно была лучшей из всех, на кого ему доводилось смотреть. Была одной самой яркой звездой, среди миллиона таких же. Русая не могла сравниться ни с кем. Её тонкая натура, заливистый смех, пустые, но зато такие искренние разговоры в никуда. Её любовь к окружающему миру казалась невозможной, после всего, что она пережила, но Лиза продолжала любить каждый цветок, каждую муху в воздухе. И этим она и завораживала.