Вот и сказочке конец

МакКлейн в первой деревне, встретившейся на пути, взял коня. Было непривычно ездить верхом, было непривычно ездить, ни с кем не говоря. Иногда, забывая, что Кита нет рядом, он говорил какую-нибудь шутку, начинал смеяться, а потом, обернувшись, понимал, что остался один. Теперь, когда ничего не занимало его мысли, в голову лезли догадки и предположения насчёт того, что же происходит дома. Он продумывал, как будет объяснять своё долгое отсутствие, задавал сам себе неудобные вопросы, до которых, как он надеялся, не додумаются в рыцарском ордене. МакКлейн понимал, что в его ситуации нужно быть готовым ко всему. Его будут донимать расспросами, пытаясь найти несостыковки в рассказе. Одни и те же вещи у него будут спрашивать по десять раз, надеясь, что на десятый он ошибётся, или собьётся, или его голос дрогнет. Так думал рыцарь. Он не гнал коня. Скакал размеренно, по протоптанным лесным тропам. За прошедшие месяцы из него выветрилось все рыцарское, и к сожалению, а может быть и к счастью, Флинн МакКлейн стал больше напоминать крестьянина, или на крайний случай бродячего торговца. Меч давно был спрятан в вещевой мешок, он терялся среди остатков драконьих сокровищ и скудных запасов провизии. Кроме меча у него не было ничего, что прошло бы с ним этот путь с самого дня «битвы» с драконом. Меч был единственным якорем, все ещё держащим рыцаря в Королевской гавани. Был ещё один якорь. И рыцарь надеялся, что с ним все в порядке, что он не оборвался и не исчез в морских глубинах. Пидж, святые Королевы. Лишь бы Пидж была жива. В пути прошла неделя, затем ещё одна. МакКлейн чувствовал усталость, которую не с кем было разделить. С каждым днём ему становилось все тоскливее, и его печали отходили на второй план, лишь когда в голове он слышал голос Кита. Это было странное ощущение, и рыцарь сомневался, что когда-нибудь сможет к нему привыкнуть. МакКлейн обычно лежал с закрытыми глазами, навалившись спиной на ствол дерева, когда в голове раздавалось и словно било по ушам (хотя на самом деле не било) громкое, звонкое: — Привет, Флинн! МакКлейн сразу открывал глаза и подскакивал, подрывался с места, не в силах обуздать инстинкты. Казалось, словно Кит кричал прямо ему в лицо. Но на самом деле мальчик был очень далеко, и с каждым днём становился все дальше. Когда сердце, пару раз ударившись о грудную клетку с такой силой, что темнело в глазах, начинало успокаиваться, МакКлейн улыбался. Затем боязливо осматривался, смотрел на коня, проверяя, не слышит ли он голос собеседника — конь никогда не слышал и никогда не услышит — затем снова расслаблялся, приваливался к стволу дерева, или вставал у зеркального озера, глядя вдаль, скрестив руки на груди, или крепче хватался за поводья. Кит говорил и говорил. Рассказывал о жизни и занятиях, о новых знакомствах, о детях, о странных играх — вроде догонялок или пряток — которые, хоть и не имеют никакого смысла, но каждый раз веселят Кита. Рассказывал о том, что попробовал рисовать, и ему это очень нравится. Жаловался, что тушь, которой его учил писать МакКлейн, сохла гораздо быстрее, чем та, которой они пишут в Академии. Рыцарь никогда не говорил Киту, но каждый раз, слушая эти рассказы, он чуть ли не плакал от счастья. Пока что все шло как нельзя хорошо. Рыцарь надеялся, что это продлится подольше. Кит рассказал МакКлейну, что теперь, забираясь на чердак, с легкостью зажигает свечку одним лишь огненным, как он сам это назвал, плевком. Рыцарь похвалил его и попросил не спалить академию. Кит рассмеялся. МакКлейн рассказал Киту, что его конь очень смешной. Он иногда начинает вдруг, ни с того ни с сего, идти, сгибая ноги, словно два идущих друг за другом марширующих солдата. Кит сказал, что хотел бы на это взглянуть. Кит связывался с рыцарем каждый вечер. И каждый вечер рыцарь с нетерпением ждал этого.

***

МакКлейн дошёл до первой деревни, в которой они с Китом остановились темной зимней ночью, первой ночью после смерти Дракона. Коня он оставил пару часов назад в предыдущем поселении — МакКлейн знал, что эту часть пути должен пройти пешком. Так шансы быть замеченным намного меньше. Была глубокая ночь, когда он, легко и тихо маневрируя между домами, добрался до дома ведьмы. Озираясь по сторонам, МакКлейн пару раз постучал по тяжелой двери, пахнущей лесом и смолой, и замер в ожидании ответа. Дверь скрипнула, он проскользнул внутрь. Старушка смотрела на него лучащимися радостью глазами. Он рад был ее видеть, и чувствовал, что это взаимно. На этот раз он не испугался принесённого чая, который она прямо на его глазах смешала из свежих корешков, сочащихся белым соком, сушеных листьев и молотых трав. Она подержала большую дымящуюся чашку в руках, прошептав над ней тихо-тихо: «Сила есть. Здравье есть. Полилась беседы песнь» МакКлейн принял чашку, наполненную зеленоватым варевом, с величайшей благодарностью. Отчего-то эта ведьма, посочувствовавшая им с Китом в самом начале, казалась ему ближе всех прочих людей, которых они встретили после. — Рассказывай. — Произнесла она. Но не старушечьим скрипучим голосом, а, по-видимому, своим настоящим, голосом женщины, оказавшейся в теле старухи. Он рассказал. Прихлебывая варево и щурясь от его горькости, он поведал ей о приключениях. Об их ролях, об обмене драконьего золота, о том, что они с Китом по-настоящему сдружились и о том, что ему очень даже нравится в Крамале. Она внимательно выслушала его. Он рассказал, что в Академии Кит записан, как Паул МакФлинт, и сделано это намеренно, чтобы в случае чего ведьма была человеком, способным подтвердить, что братья МакФлинты действительно были у неё. Подтвердить, что они реальны. Затем, когда он замолк и просто стал улыбаться, вспоминая пережитое, она заговорила. — Тебя искали, рыцарь МакКлейн. Он поднял на неё удивленные глаза. Ведьма смотрела на него серьезно. Ее пальцы звонко постукивали по столу. — Маммона — помнишь, я рассказывала? — Он уверенно кивнул. — На следующее утро протрезвел. Очень резко, против своей воли, потому что в деревню с утра вдруг заявились другие рыцари. Вам повезло, что вы успели уйти. Рыцарь пытался сложить картинку. Он думал, что Маммона — один из рыцарей, чей номер написан красными чернилами. Считал, что Маммону отправил в эту деревню Три Шестерки, который прознал о том, что МакКлейн жив. Неужели так оно и было? — А что это были за люди? — Шепотом спросил МакКлейн, словно боясь, что их могут подслушать. — Они... были очень злы. Срывались на всех. Обыскали все дома. Сказали, что ищут рыцаря МакКлейна, чья специализация — спасение наследников. — Почему? — Одними губами произнес Флинн. — Сказали, что рыцарь МакКлейн — предатель. В ужасе МакКлейн подскочил с места, чашка с варевом едва устояла на столе. — Нет, нет! Флинну было страшно. Все тело вдруг поддалось ударам частых конвульсий, руки было невозможно удержать, так они тряслись. МакКлейн часто заморгал, глаза забегали. Если ничего не придумать, то, как только он войдёт в столицу, его казнят, как предателя. — О-они думают, что я дезертир? — Спросил он. Язык едва слушался. — Они не знают о мальчике. — Попыталась подбодрить его ведьма. — Я знал, как обьяснить своё отсутствие, но если они уже решили, что я сбежал... если они уже рассказали всем... если я уже исключён... МакКлейн подумал о родителях и Пидж. Они, значит, считают, что он бросил их? МакКлейн никогда так не паниковал. Почему он поддался эмоциям? Все было просто. Его терпение подошло к концу, он израсходовал все его глубинные резервы, рассчитав до последних крупинок. Не думал он, что эти новости потребуют от него того, чего у него уже не осталось! Он почувствовал себя загнанной лошадью, которая думала, что пересекла финиш, а оказалось, что перед ней ещё один длинный, бесконечный круг. Нервы были натянуты до предела. МакКлейн устал, он просто хотел отдохнуть. Может тогда вовсе не стоило возвращаться? Он задумался. А как же Пидж? Неизвестность и пустая вера намного страшнее смерти. Он должен вернуться хотя бы ради Пидж. Он мог связаться с ней с помощью зеркала, но он хотел увидеть ее, обнять ее в последний раз, сказать ей последние слова — по-настоящему — прежде, чем навсегда исчезнуть из ее жизни. Он долго думал. И осознал, что эта хрупкая девушка, которая так смешно танцует на ярмарках — скованно и неуверенно в одиночку, но стоит Флинну присоединиться, как она раскрывалась и начинала отплясывать так, что все внимание обращалось к ней — не просто его друг. Не просто самый дорогой человек. В ней заключена вся его жизнь. Он почувствовал уверенность. Цель вдохнула в него новые силы, он поднял взгляд, до этого безумно метавшийся по комнате. Ведьма опередила его. — У меня было больше времени подумать над твоим алиби. И я придумала кое-что. — Вы знали, что я вернусь? — Растерянно спросил он. На его вопрос она лишь пожала плечами и хитро улыбнулась. — Это было очевидно. МакКлейн понимал, что сейчас увидит, как работает настоящая ведьма.

***

Всю ночь Флинн наблюдал за волшебством. Он не верил своим глазам, до того непривычно это все было для него. Старушка накинула палантин, взяла пустую чашку, больше похожую на небольшой таз, и начала ходить по комнате, кружить между полками, доставая из пучков травы тонкие травинки, иссушенные, похожие на шерстяные нити. Она возвращалась к чаше, бросала туда ингредиенты. Уходила снова, иногда замирала перед полками, в задумчивости перебирая пальцами воздух. Флинн наблюдал за ней, не моргая. Она вышла на улицу, затем вернулась с толстым стеблем крапивы в руке. Она кинула его в чашу, отряхнула руки, не подав виду, что чувствует хоть какую-то боль, подала Флинну пест, чтобы он давил крапиву, выжимая из неё горько пахнущий сок. Это он и делал, пока она ещё добрых полчаса ходила по комнате и подбрасывала в «котёл» ингредиенты. — Осталось одно. — Выдохнула она, наблюдая за монотонными движениями МакКлейна. — Немного твоей крови. Флинн замер. Мысли словно застопорились, он просто смотрел перед собой, переживая нечто, что назвал бы метаморфозой, а, если бы знал ещё больше, то сказал бы, что его путь, в ходе которого он по-новому посмотрел на волшебных созданий, пришёл к контрольной точке. Что он ответил бы раньше на подобное предложение? Послал бы ведьму куда подальше. Старый Флинн предпочёл бы вернуться в столицу и быть отданным под трибунал. Но этот новый, переживший столько всего необычного и переворачивающего восприятие Флинн, задумался. Где-то там, в Крамале, ждал его Кит. Ждал, когда через несколько месяцев Флинн навестит его. И мог ли Флинн отказаться от использования магии лишь ради какой-то там гордости? Что такое принципы, что такое рыцарские принципы, построенные на бессмысленной войне с похитителями и разрушителями, когда там, в Крамале, есть ребёнок, который каждый вечер связывается с Флинном и рассказывает о том, как прошёл его день? Был ли МакКлейн рыцарем? Формально, возможно, все ещё был. Но что касается сердца... Но даже если получится так, что удастся отвести от себя все обвинения, Флинн понимал, что не сможет продолжать работу. Он принял у ведьмы шило и кольнул палец. Капля крови быстро обрела форму и объём, а затем, когда Флинн перевернул руку и надавил на фалангу указательным и большим пальцем другой руки, превратилась в струйку, по стенке чаши стекающую в смесь сухих листьев, травяной пыли и крапивного сока. Ведьма кивнула. Может быть, она могла читать мысли? Если могла, то МакКлейн надеялся, что она увидит, как он изменился. Он надеялся услышать хоть одно доброе слово, потому что сам не мог понять, хорошо или все же плохо то, что с ним происходило. Ведьма залила варево кипятком и произнесла: «Слушайте историю Так и было всё Раз телега валится — Сменим колесо» Флинн понял, что она задумала. Он оказался прав. Двое вышли из дома. В руках старухи дымилась чаша, полная зелья. МакКлейн смотрел на все происходящее огромными глазами. — Сначала разберёмся с Маммоной. — Спокойно сказала она. — Он все ещё здесь? — К сожалению. — На выдохе произнесла старушка. — Совсем бесполезен. Горазд лишь опустошать погреба и стеклянные бутылки. Флинн стоял чуть поодаль, когда старушка стучала в дверь. Заспанный деревенский работяга открыл ей спустя пару минут. Она заверещала таким сладким голосом, что самому Флинну было трудно оторваться: — Доброй ночи, Маммона. Видел юношу, что поселился у меня с Нового года? Того, который ничего не помнит о себе? У него был синяк на все лицо и шишка на затылке, огро-омная, да, так и было. Мы все его полюбили, а он не помнил даже своего имени. Он был добр к нам, а мы к нему. Выходили его, да, милый, правда. Он помогал нам. Помог Йоссену построить пристрой, мне много что помог сделать... точно, правильно говоришь. Ты даже подумать не мог, чтоб сообщить куда-то о страннике. Тебе было так весело пить, что в голову не пришла эта мысль. А юноша пришёл через несколько дней после того, как те рыцари уехали прочь. Флинн понял, что слушает с открытым ртом. — Ты выпей, я чаю принесла. — Она протянула соседу чашу с варевом. Он покорно принял ее, и, обжигая рот, сделал пару глотком. — Не поверишь — парень вспомнил, кто он есть. Шёл тут, по восточной стороне, и нашёл меч. Говорит, утром срочно должен ехать в столицу. Сосед что-то спросил. — Да, конь ему нужен. Одолжишь? Снова тихое бормотание. — А теперь позволь я поговорю с Таркой. Очень уж приглянулся ей этот юноша. Хотела женить его на своей дочери... Нужно ей сказать, что утром он уйдёт. Мужчина отошёл с пути старушки. Она кивнула и зашла в дом. МакКлейн пошёл следом. Увидев его, сосед улыбнулся и протянул руку в знак приветствия. Флинн чувствовал себя, как в дурманящем дыму, словно в чудесном сне. Как легко все было, когда на твоей стороне стояла магия. Так прошла вся ночь. Из дома они ходили в дом, ведьма искусно плела паутину фальшивых воспоминаний, перекликающихся между собой. Она была непревзойденна. Это был тот уровень лицедейства, тот уровень продуманности, к которому стремился сам МакКлейн. Он не знал, будет ли когда-нибудь способен на что-то подобное, поэтому наблюдал, жадно глотая каждое ведьмино слово, каждую деталь тех коротких историй, похожих, но не одинаковых, переплетенных между собой, которые она рассказывала соседям. Каждый человек воспринимал теперь историю юноши, потерявшего память, под своим углом. Это было так невероятно и прекрасно, что Флинн в какой-то момент начал просто восхищаться всем, что происходило вокруг. Эта ведьма была по-настоящему удивительна. Но, что важнее, она воспринимала его так же серьезно, настолько, что решила пойти на такой отчаянный шаг. Когда первые брызги рассвета показались на горизонте, ведьма и Флинн вернулись в дом. Женщина медленно опустилась на стул, вытянула ноги, и, уставившись на колени отсутствующим взглядом, сказала: — Я немного устала. — Она вздохнула, а затем подняла на него морщинистое лицо. — Но теперь-то с тобой ничего не сделают. Есть целое поселение свидетелей. МакКлейн помедлил. Одна мысль настойчиво пыталась прогрызть его совесть. — Я подставил сэра Маммону. Старушка тихо рассмеялась. Затем, видимо, собрала достаточно сил для того, чтобы поставить чашу, в которой осталась пара капель варева, на стол. — Он сам себя подставил. Поверь, никому он здесь не давал спокойной жизни. Если его сошлют, мы вздохнём с облегчением. Я в частности. — А если его казнят? — Продолжал упорствовать МакКлейн. — За что? За пьянство и за то, что не сообщил о калеке, прибившемся к деревне? Флинн вздохнул. Ведьма была права. По крайней мере, ему хотелось, чтобы она была права. Спрятав драконье золото в ведьмином подвале, МакКлейн вышел из дома и всмотрелся в рассветное небо. Скоро, может быть, уже завтра, он будет дома. Усталость отошла на второй план. МакКлейн залез на коня и пришпорил его. Конь быстро доскакал до ведьминого дома, МакКлейн потянул поводья. — До свидания. — Сказал он старушке. Она, опираясь на дверное косяк, слегка кивнула. — Я никогда не забуду вас. Она смущенно засмеялась. Смех выдал в ней молодую даже по человеческим годам женщину, и МакКлейн улыбнулся в ответ. — Когда решите покинуть это место, — начал он, немного помолчав, — идите в Крамал. Вам будет, чем заняться. Я не настаиваю, но знайте, что там живет кое-кто, кто был бы счастлив встретить вас снова. Ведьма кивнула. — Я подумаю. МакКлейн потянул за поводья и поскакал прочь. Кусочек его души остался и здесь, хоть он и не хотел себе в этом признаваться.

***

Удар. Удар. Удар. Молоток судьи три раза упал на деревянную подставку, звон силился заглушить гомон разбушевавшейся толпы. Толпа поддалась, но далеко не сразу. Находились и те, на кого судье пришлось злобно зыркнуть, чтобы заткнуть. Судья — бывший рыцарь, ныне почетный председатель рыцарского ордена и по совместительству служитель рыцарского закона — сэр Гарфилд, обвёл всех присутствующих строгим взглядом. Он прокашлялся, поправил съехавшие с переносицы очки-половинки сухим дрожащим пальцем. — Сэр МакКлейн. — Флинн, стоящий перед огромной судейской кафедрой, поднял голову. Его руки упрятали в колодки, это было унижение в чистом виде. Можно подумать, что он, только что явившийся после долгого отсутствия, снова решит сбежать или каким-то образом навредить главному судье или его помощникам. Толпа снова зарокотала. Казалось, словно на трибунах сидят малые дети, но никак не почтенные рыцари. — Вы утверждаете, что находились в поселении близь Дикого Ручья? МакКлейн помедлил для эффекта. — Да, Ваша Честь. Судья, казалось, тоже решил выдержать эффектную паузу. — И вы при свидетельстве двух сотен почтенных рыцарей утверждаете, что были... — Сэр Гарфилд, сухой старикашка с могучим орлиным носом, ткнул пальцем в пергамент. — «Больны, страдали от потери памяти и не помнили даже собственного имени»? МакКлейн устал. Все получилось так, как он и думал. Ему задавали одни и те же вопросы, чередуя их друг с другом, надеясь, что он где-то да ошибётся. Сразу же его взяли под стражу, и вот, спустя пелену бесконечного допроса, прерываемого лишь скудными трапезами и коротким, обрывочным сном, через полтора дня он был вызван на суд. Рыцарский суд, и это важно. Чем он отличался от обычного, Флинн не мог сказать. Разве что сэр Гарфилд был больше рыцарем, чем судьей. — Да, Ваша Честь. — Но сейчас вы вспомнили? — Ровно спросил старик. Его голос, в отличие от всего остального тела, не била старческая дрожь. — Скудные обрывки, Ваша Честь. — Среди этих воспоминаний есть те, что связаны с вашим заданием, спасением принцессы Люсии из лап дракона? Снова в зале зашумели. МакКлейн держался достойно. Несмотря не смертельную усталость, которая валила с ног, несмотря на мысли о Пидж, с которой ему не позволили связаться. — Есть. — Старик ударил молотком по подставке. От гомона он начинал злиться. — Я пришёл в пещеру. Мне удалось освободить принцессу Люсию. — Как ты обхитрил дракона?! — Выкрикнул кто-то с трибун. Тотчас волна голосов снова набрала силу. — Я... заговорил его. — Сказкой? — Спросил судья с отвращением в голосе. Примирение любого колдовства в рыцарских кругах порицалось. Суть противостояния — битва между магией и человеческой волей, иначе вся система ценностей рыцарей перестала бы иметь смысл. Флинн взглянул в стариковские глаза со всей честностью. — Нет. Я просто говорил с ним. — Вы убили дракона? Все замерли. Флинн моргнул, и даже этот звук показался ему невероятно громким. — Нет, Ваша Честь. Раздались крики и удары по мебели. Рыцари скрипели зубами, и Гарфилду пришлось вновь бить молотком. — По вашим словам, хитростью вы заставили дракона отпустить принцессу Люсию? МакКлейн кивнул. Толпа не успела начать возмущаться, потому что младший судья, сидящий слева от Гарфилда за кафедрой поменьше, громоподобным голосом произнёс: — Принцесса утверждает, что дракон посадил ее в подземелье, из которого она была не в силах выбраться. Вы туда спускались? — Да, ваша честь. Когда дракон понял свою ошибку, он разозлился на меня и посадил туда. — Он не стал вас убивать? — Спросил Гарфилд. МакКлейн с трудом, несмотря на свою измождённость, сдержал улыбку. Что за вопрос? Хотелось сказать: «Нет, он меня убил». — Не стал. — Ответил Флинн. — Затем, оказавшись в глубоком подземелье, из которого невозможно выбраться, что вы сделали? Пауза. МакКлейн поднял глаза, посмотрев на Гарфилда. — Там был проход. Настоящие катакомбы. Дракон не возвращался и я решил, что он оставил меня умирать. Ваша Честь. Снова толпа загудела. — В пещере были найдены следы жизни человека. — Сказал младший судья, самый молодой из всех троих — круглолицый и розовощекий от замечательной жизни — сэр Дорис. Сердце тяжело ударилось в груди. Что они могли найти?! Кит и МакКлейн перед уходом избавились от всего! Неужели они что-то забыли? И вдруг Флинн понял. Вспышкой в голове промелькнуло осознание. Святая королева, если они об этом... — В той самой яме, в которой вы, по вашим словам, жили, обнаружена раскиданная солома. Дракону она не к чему, из чего следует, что она использовалась человеком. Сэр Гарфилд повернул голову к говорящему. — Ее сбросили свысока. Колосья расположились на каменных выступах примерно в четырех метрах над дном подземелья. — Вы спускались вниз? — Нет, сэр Гарфилд. — Виновато произнес круглолицый Дорис. — Там очень глубоко. Да. Да, это оно. МакКлейн тогда заметил слишком поздно, когда Кит, сгребя в охапку их «спальные места», сбросил их вниз, в темную пропасть. Достать солому они уже не могли. — Вы считаете, что сэр МакКлейн жил наверху, а не в катакомбах? И вы не можете подтвердить или опровергнуть существование самих катакомб, потому что туда не спускались. Верно? — Серьезно спросил Гарфилд. Флинн обратил внимание, что старик спросил это у своего помощника тем же тоном, коим задавал вопросы самому МакКлейну ранее. Помощник на секунду растерялся. — Не отрицаю этого. Сэр Гарфилд прокашлялся. — Вы ходили по катакомбам. Что дальше? — С этого момента я ничего не помню. Скорее всего, в тот момент я и получил травму, Ваша Честь. Левый помощник судьи произнес: — Согласно опросам свидетелей, сэр МакКлейн действительно пришёл к ним в поселение с травмой головы. Он был в грязи и с обморожением рук и ног. — Можно ли опросить свидетеля? — Наклонившись вперёд, спросил второй помощник. Для него, похоже, все происходящее выглядело какой-то детской игрой. — Сэр Маммона, встаньте, пожалуйста. МакКлейн видел Маммону, сидящего в зале среди присяжных, поэтому совсем не удивился, когда очередь дошла до него. Маммона поднялся. — Сэр Маммона, рыцарь Ордена Варского Фонтана. — Представился он. Он был в сверкающих доспехах и выглядел совсем иначе, чем в их первую встречу. Тогда его невозможно было отличить от деревенского работяги. Видимо, его снова насильно заставили протрезветь. Название этого ордена МакКлейн услышал впервые. Неужели за его отсутствие столько успело поменяться? От основного ордена отделился ещё один? Орден рыцарей красных чернил? Флинн прогнал эти мысли прочь — ему нужно было волноваться не об этом. Он обязательно подумает над нынешней политической обстановкой в рыцарских кругах. Если, конечно, останется, чем думать. — Вы знаете этого человека? — Спросил у Маммоны сэр Гарфилд. Сердце МакКлейна замерло. — Конечно знаю, Ваша Честь! — Выпалил Маммона. МакКлейн с облегчением выдохнул. И Маммона пересказал те слова, которые не так давно нашептала ему ведьма. Флинн старался не шевелиться. — Вы не сообщили ордену о произошедшем. — Сэр Дорис принял серьезный вид. — Да, Ваша Честь, — МакКлейн приготовился сдерживать хохот, — что сообщать, в общем-то? Никакого криминала. В деревнях оно так и бывает... — Сядьте. — Прервал его сэр Гарфилд, поняв, что Маммона сказал все, что мог. По залу прокатились редкие смешки. — Сэр МакКлейн, — протянул Гарфилд, уперев прищуренные глаза на стоящего перед ним заключённого, — не хотите ли все же рассказать, как вам удалось выжить после встречи с таким существом, как дракон? — Зал наполнили поддакивания. Оба младших судьи не удержались и закивали, не отрывая словно голодных взглядов от подсудимого. — Ваша Честь... — Начал МакКлейн тихо. Но его голос слился с более сильным голосом: — Ваша Честь. — Послышался скрип стула — кто-то поднялся на ноги. Гарфилд оторвал взгляд от Флинна и посмотрел в ряды зрителей, выискивая того, кто заговорил. Флинн обернулся — в последнем ряду зрителей, в самой дали, стоял человек. Высокий, в легких, но несомненно прочных доспехах, статный, длинноволосый, с идеально ровным для рыцаря носом и чуть раскосыми, лучащимися умом и хитростью, глазами. Этого рыцаря МакКлейн раньше видел, но никогда не заострял внимание. Как же его звали... — Да, сэр Йонасс. — Равнодушно произнес Гарфилд. — Этот человек совершенно точно врет всем присутствующим. — Уверенно заявил Йонасс. Одобрительные возгласы наполнили зал. — Это мы и пытаемся выяснить уже целый час. — Отчеканил Гарфилд. — У вас есть какие-либо замечания? Йонасс натянул на лицо легкую полуулыбку. — Я отправил письменный запрос в судебную комиссию рыцарского ордена. — Вам ответили. — Я не уверен даже, сэр Гарфилд, — он произнес имя судьи, и из его уст оно звучало, словно оскорбление, — что мое письмо вскрывали. — Вы не получили ответа, сэр Йонасс? — Настойчиво спросил старик. Йонасс чуть отдалился, словно взгляд старого рыцаря обжег его. — Слепая предвзятость к Ордену Варского Фонтана заставила вас отвергнуть мое предложение казнить этого предателя без суда и следствия. — Зал наполнили голоса — тихие и громкие, раздражённые и поддерживающие. МакКлейн смотрел на изящный силуэт этого сэра и решительно не понимал, чем же заслужил к себе такое отношение. Может, этот Йонасс — Три Шестерки, убивший Дракона? В зале стало шумно. Сэр Гарфилд простучал рекордные семь ударов, прежде чем даже самые упорные поняли, что пора замолчать. — Ваше предложение было отклонено. Это не будет обсуждаться здесь. — Голос главного судьи вот-вот грозился надломиться от сдерживаемой ярости. МакКлейн научился благодаря Киту и Дракону видеть ее даже в движениях и малейших изменениях интонации. — Спасибо за ответ, сэр Гарфилд. Йонасс сел. Снова поднялся шум, но он тотчас затих. МакКлейн не мог понять смысла выступления этого человека. Нужно было разузнать, что случилось в ордене, пока его не было. — Вернёмся к теме заседания. — Гарфилд поправил очки. Его ярость почти испарилась, словно ее и не было вовсе. — Сэр МакКлейн. Как вам удалось избежать смерти? Теперь Флинн не колебался. Эта короткая перепалка дала ему время подготовиться. — Я заключил с драконом пари. МакКлейн уже привык к шуму, который поднимался, стоило кому-нибудь сказать хоть слово. — Вы не успели бы сказать и слово «пари»! — Выкрикнул сэр Дорис, вскакивая с места. Его круглое лицо раскраснелось, ноздри расширились. — Этот дракон, Ваша Честь. Он... отличался от всех тех драконов, о которых пишут в книгах. Снова поднялся шум. — Продолжайте. — Сказал Гарфилд, смотря на подсудимого, не моргая. — Он... отнёсся ко мне... как к равному. Зал взорвался. Люди вскакивали с мест, переругивались друг с другом, кричали МакКлейну, пинали мебель, не веря своим ушам. Сэр Гарфилд решил не тушить эту ярость, а дать ей выгореть до конца. Но его терпение кончилось через полторы минуты, и он все же пустил в дело судейский молоток. — Суд готов вынести вердикт. — Размеренно сказал Гарфилд. Послышались удивленные вздохи. Помощники судьи переглянулись и слегка пожали плечами. Неужели они рассчитывали, что в таком исключительном деле кто-то будет учитывать их мнение? Воздух искрился от напряжения. МакКлейн тяжело сглотнул, затем прерывисто вздохнул и ощутил впервые за все время нахождения здесь, что запястья затекли и начали болеть. — Я, главный судья, сэр Гарфилд, учитывая ваши показания, а также показания свидетелей в лице опрошенных жителей поселения, принцессы Люсии, сэра Маммоны, учитывая предоставленные улики, а также различные сводки и справки, заключаю вашу историю, сэр МакКлейн, в достаточной мере правдивой и связной — учитывая тот факт, что вы пережили потерю памяти и травму черепа — для того, чтобы сохранить вам жизнь. МакКлейн выдохнул. В зале снова начали рождаться волны обсуждений, но судья продолжил: — Однако согласно рыцарскому Кодексу Чести, а именно — главе пятой о магических созданиях, параграф седьмой, пункт третий — «О драконах», вы, сэр МакКлейн, должны были быть либо съедены, либо сожжены. — Зрители взорвались. Флинн устал, чтобы хоть как-то реагировать на все происходящее. — В зависимости от того, сочтёт ли вас дракон достойным своего пламени или недостойным. Вы не были ни съедены, что характеризовало бы вас, как подлого, жадного рыцаря, движимого материальными желаниями, ни сожжены, что описало бы вас, как достойнейшего из рыцарей. Из чего следует, что ни одной из характеристик рыцаря вы не соответствуете. Это значит, что вы, сэр МакКлейн, не рыцарь вовсе. Флинн оказался в коконе из восторженных вскриков, свиста, ругани, споров. Все потоками разливалось по залу, и Флинн не мог найти в себе никаких сил, чтобы пытаться противостоять волне. Но вот сэр Гарфилд эту волну оседлал. Он выпрямился, почувствовав силу, пронизывающую воздух, подождал, пока эта волна сойдёт на нет. — Рыцарский суд выносит приговор. Лишить МакКлейна почетнейшего звания рыцаря и титула «сэр», помимо этого — все подвиги МакКлейна, среди которых три спасения наследников, признать недействительными. — Он ударил молотком, и ударная волна едва не свалила МакКлейна с ног. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Толпа загудела, примеряя на себя эту ужасную перспективу остаться без титула и быть с позором изгнанным из рыцарских рядов. Взрослые рыцари, такие мужественные и смелые в бою, трясли головами из стороны в сторону, боясь, что кусочек этой мысли вдруг останется в их черепной коробке и однажды решит воплотиться в жизнь. МакКлейн выдохнул. Сегодня удача была на его стороне. В области пыток и казней рыцарская фантазия не знала границ, и ему повезло, что голова осталась при нем, как и все внутренности. А что до звания и бытия рыцарем? Святая Королева! Толпа басистых рыцарей шумела так, что МакКлейн, чувствуя невероятное счастье и облегчение, произнес ту самую драконью присказку, до чертиков некультурную, заставившую бы покраснеть самого большого развратника, и никто даже не расслышал его слов. Этот суд, словно огонь в последней драконьей сказке, не смог спалить МакКлейна. А что до рыцарства и «сэра»... Сам у себя Флинн отнял это звание уже довольно давно. И это для него значило гораздо, гораздо больше, чем мнение какого-то там главного рыцарского судьи, который решил лишить его этих вещей только сейчас. Флинн посмотрел вверх, затем посмотрел на судью Гарфилда, пытаясь глазами показать всю свою благодарность. А затем, бросив случайный взгляд на зрительные ряды, заметил среди толп разгоряченных лиц, обсуждающих приговор со свойственным жаром, одно лицо, выделяющееся своим спокойствием. Йонасс стоял в полный рост, такой же статный. А на его спокойном лице замерла слабая, но отравляющая улыбка. Улыбка... победителя? В тот момент МакКлейн почувствовал, что молоток снова в воздухе. Только это был уже не судейский молоток, и навис он не над специальной подставочкой, а над самим МакКлейном. Комок тревоги перекрыл горло.