Самый сложный экзамен

Алиса просыпается в неожиданно хорошем настроении. Она обнаруживает, что спала в той же футболке, в которой гуляла, и решает немедленно принять душ и переодеться. В коридоре ей в нос ударяет резкий запах. — Мать, твоя кошка опять нассала мимо! — орёт она и гладит по загривку пятнистую разноцветную Кильку. К этой кошке она испытывает сочувствие и что-то вроде родства душ. Понимая, что несчастную животину всё так же заебало и что это её единственный возможный протест против окружающей реальности, Алиса никогда не ругает её ни за промахи мимо лотка, ни за драные обои. «Правильной дорогой идёте, товарищ будущий ветеринар», — язвительно замечает она себе. — Ах она тварь! — доносится из комнаты. Голос приближается, и Килька, сорвавшись с места, забивается под шкаф. Разгневанная мать выглядывает в коридор, размахивая тряпкой. Алиса быстро пробегает мимо неё в ванную. Она сначала долго отмокает в тёплой воде, потом яростно трёт себя мочалкой. Грязный цвет стекающей воды её слегка ужасает. «Femme fatale? Скорее мисс Пигги». Алиса тщательно промывает голову, чистит зубы, бреет подмышки и ноги. Переодевшись в чистые блузку и юбку, она чувствует себя ещё лучше. Алиса быстро подкрашивает губы и натягивает гольфы до колена, которые магическим образом превращают её стандартную школьную форму во что-то из ассортимента секс-шопа. «Нимфетка вышла на охоту, не меньше», — думает она, глядя в зеркало. Сегодня консультация по математике, и она, скинув всё необходимое в сумку, еле успевает прибежать в школу вовремя. Впрочем, все уже расслабились — и учителя, и ученики. Остался последний напряжённый рывок, но учебная рутина закончилась. На 25-е назначен последний звонок, а выпускной будет после всех экзаменов, где-то в конце июня. Павел Павлович, сутулый мужчина за сорок, бесконечно поправляет очки и что-то мямлит. Всё, чем они заняты, — решают надоевшие до оскомины одни и те же тестовые варианты. Задача на проценты, задача на дроби, задача на производные. От повторений у Алисы скоро рябит в глазах. Она неплохо решает тесты, но постоянно делает одну-две досадные ошибки. Что касается более сложных заданий, в них она неуверенно плавает. Её предварительные результаты колеблются в районе 50-60 баллов. И это очень мало, ей нужно минимум 70. Она облегчённо выдыхает, когда консультация заканчивается. И впервые разрешает себе повернуться к ряду парт у окон, где видит золотистую макушку. Генки как всегда спокоен и неторопливо начинает собираться. Алиса встаёт из-за парты и нерешительно направляется к нему. В голове абсолютная пустота и нет ни одной фразы, с которой можно начать разговор. Её это раздражает настолько, что она внезапно злится на него. — Генки, расскажи мне про многочле-е-ены, — неожиданно для себя противно тянет она. Судя по смешкам рядом, у кого-то чувство юмора с седьмого класса так и не эволюционировало. «А сама-то? — издевается она над собой. — Потрясающая линия пикапа. Барни Стинсон бы тобой гордился». Она нависает над его партой. Он смотрит на неё и неловко улыбается, как будто ему стыдно за её поведение. Наконец он всерьёз начинает отвечать: — Есть одночлены, это выражение, состоящее обычно из числа и переменной. Многочлены, если коротко, — это сумма одночленов. Алиса чувствует, как к её щекам подступает краска, но продолжает: — Хм, ну с одночленами-то я часто сталкивалась. А вот многочлены, м-м-м, даже не могу себе представить. А ты что больше любишь? За её спиной раздаётся хохот. Генки молча собирает вещи и встаёт. Он смотрит на Алису и говорит: — Я могу тебе рассказать позже, но сейчас мне пора идти. Его губы трогает слабая виноватая улыбка, и он проходит к двери. Алиса зажмуривается до слёз, потом подходит к своей парте, неторопливо собирает вещи и, только оказавшись за пределами класса, бросается за ним. Генки идёт не торопясь. Алиса легко его догоняет на улице почти у выхода из школы. — Прости, — извиняется она, пытаясь отдышаться. — Я на самом деле такая дура. — Да нет, — он поворачивает к ней голову и останавливается. — Я не считаю тебя дурой. Алиса чувствует, как её щёки пылают, и прикладывает к ним ладони. Она неловко мнёт ткань складчатой юбки. — Ты что-то действительно от меня хотела? Есть проблемы? — спрашивает он обеспокоенно. — Я могу помочь? Он пытается поймать её взгляд и тихо произносит: — Я со многим могу помочь. Алиса открывает рот, чтобы сказать, что она самая своя большая проблема, и здесь он опоздал с помощью лет на восемнадцать с лишним. Но тут происходит самая дикая, неожиданная, невероятная вещь, которая только может произойти. Алиса открывает рот, и вместо слов у неё вырывается сдавленный всхлип. Затем она некрасиво кривится и заливается слезами. Всё накопившееся напряжение, которое она прятала, прорывается. Словно волной смывает плотину. Сквозь слёзы она видит, как Генки меняется в лице, впервые при ней утратив невозмутимость. Это непременно бы её позабавило, если бы она смотрела со стороны, а не ревела во весь голос, как полная идиотка. Генки нерешительно оглядывается. Он подходит к ней ближе и оказывается на полголовы выше, несмотря на то, что издали так не кажется. Он не решается взять её за руку, поэтому тянет за рукав блузки и говорит: — Пойдём. Здесь недалеко есть место, где нас никто не увидит. Больше всего Алисе хочется убежать, поскорее завалить экзамен и никогда в жизни больше не вспоминать этот момент, но она послушно идёт за ним. Как оказывается, действительно недалеко. Буквально за углом школы они сворачивают на узенькую тропинку, проходят под деревьями и затем обходят длинный ряд кустов. В кустах неожиданно оказывается выход… или вход? Они протискиваются между ветками и оказываются окружены своеобразной живой изгородью почти со всех сторон. В центре газона стоит обшарпанная зелёная скамейка. Генки отпускает её рукав: — Сядь. Отдохни и послушай… — Что я ска-а-ажу, — истерически подвывает она. Генки смотрит на неё с немым вопросом. Алиса садится на скамейку, обхватывает голову руками и почти внятно проговаривает: — Агата Кристи. Как на войне. Old habits die hard, you know. Она думает, что теперь Генки точно усомнится в её душевном здоровье, если ещё не сделал этого. Но он вдруг расплывается в улыбке: — Я люблю эту песню. Правда, там поётся «ляг, отдохни…». Он задумывается: — Но если честно, мне сложно представить себе женщину, выслушивающую новость о расставании в лежачем положении. «А ты вообще можешь представить женщину в лежачем положении?» — ядовитая мысль пробегает в сознании Алисы, заставляя дёрнуться, как от удара током. Она всё ещё всхлипывает, так что это можно списать на судорожные рыдания. Генки садится на скамейку, оставляя между ними всё возможное свободное пространство, и легко признаётся: — Знаешь, я боюсь экзаменов. «Что?» Она недоверчиво смотрит на него и протягивает: — Да-а-а, конечно. Какой у тебя средний балл за тестовые работы? 90? 95? Он пожимает плечами: — Это абсолютно не значит, что на реальном экзамене я не запаникую. Что не будет компьютерной ошибки. Что мой мозг внезапно не решит забыть именно те ответы, которые мне нужны. От провала никто не застрахован. Она понемногу успокаивается, слушая его голос. Сейчас, в тишине, вдали от галдящих одноклассников, он звучит хоть и тихо, но чётко. И даже уверенно? — Ты ведь обычно не списываешь у меня. Сама всё делаешь, хоть и иногда с ошибками. Поэтому я удивился, когда ты ко мне подошла. Сразу понял, что это что-то важное. — О да, многочлены — это очень важно, — кисло произносит Алиса. — Это было… неожиданно, признаю. Генки серьёзно смотрит на неё: — Прости за то, что я тебя довёл до того, что тебе захотелось меня оскорбить. Это моя вина. «Да ты совсем больной», — устало думает Алиса. Она никак это не комментирует и спрашивает, чтобы отвлечься: — Тебя не бесит, что они все у тебя списывают? Она вспоминает, что во время учёбы Генки почти каждый вечер рассылал половине класса фото готового домашнего задания. В средних классах он обычно приходил в школу раньше и у его парты собиралась очередь, но с появлением у него смартфона всё стало проще. Он задумывается: — Да нет. Во-первых, это всё уже в прошлом. Во-вторых, они всегда специально делали несколько ошибок. Ну знаешь, чтобы получить не пятёрку, а четвёрку. Или иногда тройку. В-третьих, я их понимаю. В жизни столько всего интересного, помимо учёбы. Генки делает паузу и неуверенно продолжает: — Только… Я боюсь, что на экзаменах могут выявиться неожиданные результаты. Я имею в виду, что те, кого учителя считали уверенными троечниками или с натяжечкой хорошистами, могут совсем провалиться. Меня это беспокоит. Я пытался помогать им с пониманием материала, но не все хотели этим заниматься. И меня на всех не хватало. Сейчас я корю себя за бездумно потраченное время, в которое мог бы принести пользу другим. «Стопроцентно больной». — У тебя комплекс вины по отношению ко всем? — не выдерживает она. — Перестань переживать, они сами сделали свой выбор. — Я переживаю не за всех, — он снова улыбается. — За тебя, например, нет. Уверен, что у тебя нет причин для беспокойства. «Что бы ты понимал?». Её губы снова кривятся, она еле сдерживается, чтобы опять не заплакать. «Этот умник действует на меня хуже нарезанного лука». — Это мой единственный шанс поступить на бюджет туда, куда я хочу, — еле слышно шепчет она. — Если я недоберу баллов, за меня платить никто не будет. — Ты достаточно умная, чтобы с этим справиться. Если ты посидишь дома и подготовишься ещё немного… — Да, сэр, я всецело готова к поглощению знаний. Как только я уберу лужу блевотины за пьяной матерью и вытолкаю её очередного ёбаря, который начал ловить чертей. А после ночной смены в этой фастфудной помойке — о чём я ещё могу мечтать, кроме как о следующем тесте? — Алиса проговаривает всё это, почти срываясь на крик. Она опускает голову и молча нервно теребит брелок на своей сумке. Они долго молчат. Генки несколько раз часто моргает, его лицо искажается, но потом возвращается к своему обычному спокойному выражению. Правда, теперь он больше не улыбается. — Знаешь… — он сбивается, продолжив после небольшой паузы. — Я ни с кем об этом не говорил, не люблю нагружать других своими проблемами. Может быть, ты меня выслушаешь. Алиса безразлично машет рукой, подразумевая «валяй». — Мой отец умер пять лет назад. У нас была отличная семья, и мама очень его любила. И я любил их обоих. Когда это произошло… мама не выдержала. Она погрузилась в собственное горе. Забыла про меня, забыла про всё, — он сглатывает. — Она пила. Мне пришлось рано повзрослеть. Я тогда ходил в школу на автомате, просто потому что я привык это делать. Я, наверное, месяц не стирал одежду, ложился спать в том же, в чём ходил. Просыпался и шёл в школу вновь. Мои оценки тогда резко упали. Я слушал учителей, но в голове была только одна мысль: «Я его больше никогда не увижу». Потом я как-то услышал разговор мамы по телефону, и она говорила бабушке, что любит меня, что во мне вся её надежда на будущее. И я понял — что бы ни произошло с теми, кого уже нет, надо жить для тех, кто рядом с тобой. Я начал пытаться радовать её — хорошими оценками, улыбками, комплиментами. Проводил с ней больше времени, чтобы она не искала утешения в алкоголе. Она постепенно смирилась с утратой. Потом начала снова жить. Как и я. Сначала я делал это для неё, потом снова почувствовал интерес к жизни. Он срывает травинку, растущую рядом, и бездумно крутит её в пальцах. — Теперь я хочу только одного — чтобы никому никогда не было так же плохо, как мне. Чтобы я мог хоть на каплю облегчить каждому их переживания, мучения, неудобства. Алиса не поднимает голову. Она захлёбывается в слезах и не хочет, чтобы он это видел. Но, кажется, ей не удаётся заглушить рыдания, так что Генки спохватывается. — Прости… Алиса, — он неловко выговаривает её имя. — Я облегчил бремя себе, переложив часть на тебя. Я не должен был. «Заткнись, заткнись, заткнись, — мысленно кричит она. — Ты ни в чём не виноват». Она пытается вспомнить события пятилетней давности. Но это было так давно, кажется, целую жизнь назад. Купленные долгожданные ролики, растущая грудь, постеры с вокалистами известных групп, первый поцелуй — разве она тогда обращала внимание на что-нибудь другое? Разве могла она заметить грустного мальчика на постоянном месте у окна? Алиса вытирает лицо рукавом белой блузки, оставляя на нём чёрные разводы туши. Она боится поднять голову, думая о том, как ужасно выглядит. «Хотя какая уже к чёрту разница. План соблазнения провалился, не успев претвориться в действо». Генки садится прямо на землю перед ней и заглядывает снизу вверх в лицо. Он выглядит расстроенным. — Хочешь, накричи на меня, если тебе станет легче? Он говорит серьёзно, но ей становится смешно. Алиса еле выговаривает: — Идиот. — Неплохое начало. Я не захватил словарь синонимов, но думаю, на некоторое время тебе должно хватить собственной фантазии. Я голосую за «имбецила», так меня вроде бы ещё никто не называл. — Боже мой, — Алиса выдыхает. У неё уже нет сил ни плакать, ни злиться. — Так меня тоже ещё никто не называл, — лицо Генки вновь озаряется улыбкой. Он тянет к себе рюкзак, лежащий на скамейке, и расстёгивает молнию кармана. Достаёт упаковку влажных салфеток и протягивает ей. Она поспешно включает фронтальную камеру на телефоне и стирает остатки потёкшей туши, глядя в экран. — Я помогу. С математикой. Если хочешь, конечно, — предлагает он. Алиса кивает. Она чувствует невероятное облегчение. Генки встаёт с земли, отряхивая брюки. Они выходят из парка, и он спрашивает, далеко ли она живёт. — В 16-м доме. Через две остановки. — А я прямо здесь, в 8-м, — он машет рукой в сторону высокого здания. — Квартира 42. Легко запомнить. — Потому что это ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого, — цитирует она. — Именно, — он дарит ей ещё одну мимолётную улыбку. Ей кажется, скоро она начнёт мысленно коллекционировать их, как бабочек. — Извини, я сегодня вечером действительно занят, но завтра у меня куча свободного времени, так что можем позаниматься. Теперь ты знаешь, где я живу, так что приходи. Тебя проводить? — Н-нет, — она быстрее, пока не передумала, поудобнее перехватывает сумку, и разворачивается.

***

Вернувшись домой, Алиса бросается на кровать с разбегу, зарываясь лицом в подушку. «Что это вообще было?» Она разбирает школьную сумку и неожиданно для себя до самого вечера сидит над тестовой тетрадью, прорешивая ещё несколько вариантов. Потом отмечает те вопросы, на которые ответила неправильно. Когда темнеет, Алиса долго лежит с закрытыми глазами, но не засыпает. Её оглушает мысль о том, что все люди на земле имеют такие же чувства и переживания, как и она. То есть это очевидно, даже не стоит упоминания, но на самом деле насколько каждый считает происходящее в своей жизни уникальным и неповторимым? Она сегодня словно надорвала обёртку, заглянула в жизнь другого человека, увидела то, о чём даже не подозревала. Алиса вспоминает все те оскорбления и циничные подколы, которыми привыкла разбрасываться без раздумий. Ей становится мучительно стыдно. В памяти всплывают какие-то буддистские постулаты, колесо Сансары, и на секунду она чувствует пронзительное единение со Вселенной, разрывающее её изнутри. Она чуть слышно вскрикивает и садится, обхватив руками голову. «Он не только больной, он ещё и заразный», — хмурясь, думает она. Потом нерешительно выходит из комнаты и останавливается перед соседней дверью. Алиса набирается храбрости и стучит. — Открыто, — слышит она и осторожно толкает дверь. Мать ещё не спит. Она отглаживает рабочую форму. Татьяна Васильевна работает старшим продавцом в мясном магазине и тщательно следит за внешностью на работе. Татьяна Васильевна просто не может валяться в стельку пьяной в свои выходные дни, это невозможно представить. На работе она отрезает и подаёт колбасу с достоинством королевы. Это раздвоение личности с графиком 3 через 3 всегда выводило Алису из себя. — Ма… — Алиса собирается с силами. — Прости меня. Ты, наверное, не поверишь, но я тебя люблю. Та от неожиданности почти роняет утюг, приоткрывает рот и хлопает глазами: — Алиска, ты чего? Тебя какая муха укусила? «Невыносимо добрая, улыбчивая муха». Алиса сбивчиво продолжает: — Мам, я не считаю, что отец ушёл из-за тебя. Прости, что я так говорила. Я не знаю, из-за чего он ушёл, но это его проблемы, а не твои. Не наши. И, мам, ты ведь ещё такая не старая, красивая женщина. Но находишь себе мужчин, на которых страшно смотреть. Ладно дядь Миша, хоть кран нам починил, но дядь Вася? Он же с ножом за тобой бегал. А Рустам вообще ко мне приставал. Пусть это лучше будет дядь Миша, ладно? Мать смотрит на неё с трудноопределимым выражением. Потом ставит утюг, выдёргивает вику из розетки и подходит ближе. Она смотрит как-то в сторону и выдавливает: — Алиска, да я их всех… метлой в следующий раз отсюда прогоню. Я же думала, тебе совсем наплевать. Ты всё кричишь, что переедешь и знать меня не захочешь, я и махнула рукой на себя. Её губы трясутся, и женщина сухо всхлипывает. Алиса заливается слезами и обнимает её. «Да что же это, как будто краник сегодня прорвало», — думает она, утыкаясь в тёплое плечо. — Мам, я хочу, чтобы ты не пила. И я пообещаю, что тоже не буду. Я знаю, что ты за меня беспокоишься, но я не такая безнадежная, как ты можешь подумать. Её успокаивающе похлопывают по плечу: — Только давай договоримся, чтобы ты не прыгала больше из окон. Тебе уже почти восемнадцать. Гуляй, сколько хочешь. Я просто хочу, чтобы ты сдала экзамены и поступила. Мать ослабляет объятия и задумчиво протягивает: — Моя дочь — ветеринар. Будет о чём в старости с бабками на лавочке разговаривать. Может, ещё за город уедешь жить, коровёнку заведёшь… И ребятишек в доме орава. Как в песенке из мультика, вот оно счастье. — Мам! — Алиса нетерпеливо хлопает её по плечу. — Ну хватит, ты рисуешь моё будущее в слишком мрачных тонах. Татьяна Васильевна смеётся. Она неожиданно даже хорошеет, в её глазах разгораются лукавые искры: — Знаешь, я у тебя пару книжек взяла почитать. Про этих твоих, ушастых да клыкастых. Алиса нарочито громко вздыхает. — Вот читаю иногда и думаю — такая любовь, какой у меня не было и не будет. А потом думаю — да почему не было-то? Просто любили мы друг друга тогда в деревне, на сеновале, по-простому, а не в готических замках. Потом в общежитие переехали, в комнатку с тараканами. Но любовь-то та же. И «жить без тебя не могу», и «не отпущу». И солнце тогда светило только для нас двоих. Алиса слушает, смотрит на то, как её мама улыбается, и ей становится хорошо. «Генки, глупый Генки, что ты со мной натворил?» — А какая музыка тогда была, — мать мечтательно прикрывает глаза. — Восьмидесятые... Я ведь Цоя, которого ты включаешь, вживую видела. Девяностые всё сломали. Ну а теперь я старуха и молодёжь вообще не понимаю. В ушах наушники, глаза в экран, словно и не живут по-настоящему, отгораживаются от мира. Серёжа-то мой был по духу из поколения Пепси. «Бери от жизни всё». — Ты мне потом расскажешь всё? Про папу? — шепчет Алиса. — Потом, — кивает мать. Этой ночью Алиса спит крепче, чем за последние несколько лет.